Одногруппники перестали здороваться. На семинарах садились дальше, даже если рядом оставалось свободное место. Порой мне казалось, что я слышу, как в тишине аудитории звенит напряжение — тонкая струна, готовая лопнуть от одного взгляда.

Морально было тяжело. С каждым днем — все тяжелее. Лектор что-то говорил, мел стучал по доске, но слова проходили мимо, не оставляя следа. Я не понимала, что записываю, просто заполняла строчки, чтобы не думать.

На перемене я уже собиралась выйти — хотелось хоть на пару минут спрятаться в туалете и просто выдохнуть, — когда ко мне подошла Ира.

Она выглядела непривычно бледной, растерянной. Губы подрагивали, пальцы теребили край рукава.

— Слушай... — начала она и откашлялась, будто собираясь с духом. — Ты знаешь, что за восьмым корпусом третьекурсники забились на стрелку?

Я подняла на нее взгляд.

— Нет, — ответила тихо, — не знаю. А зачем ты мне это говоришь?

Ира нервно огляделась — аудитория почти опустела, в коридоре шумели студенты, но она все равно понизила голос до шепота.

— Глеб... — она сглотнула. — Глеб забил стрелку Феликсу.

В груди будто что-то провалилось. Я моргнула, пытаясь осознать смысл сказанного.

— Что? — выдохнула едва слышно.

— Весь универ знает, — поспешно добавила Ира. — Говорят, что из-за тебя.

Воздух вышел из легких рывком. Я уставилась на нее, не веря. Из-за меня.

— Когда? — хрипло спросила я, чувствуя, как голос предательски срывается.

— После пятой пары, — едва слышно произнесла Ира и, еще раз бросив тревожный взгляд через плечо, почти бегом выскользнула в коридор.

Я осталась сидеть за партой, глядя в пустоту. Голоса вокруг стали гулкими, будто я слушала их из-под воды. Глеб. Феликс. Стрелка. Из-за меня. В животе неприятно сжалось, а сердце забилось чаще, болезненно. Что бы ни произошло — ничего хорошего из этого не выйдет.

Пара тянулась бесконечно. Каждая минута превращалась в пытку — я сидела на стуле, будто на иголках, не в силах сосредоточиться ни на словах преподавателя, ни на записях в тетради. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а мысли метались, как мотыльки в банке: Глеб… Феликс… стрелка… из-за меня…

Я ловила себя на том, что постоянно смотрю на часы, считая минуты до конца пары. Когда наконец прозвенел звонок, я вылетела из аудитории, едва не сбив девушку у двери. Поток студентов гудел, бурлил — все спешили в одном направлении. Любопытство, предвкушение, азарт — это ощущалось в воздухе почти физически.

Я шла вместе с ними, не разбирая лиц, не слыша разговоров. Лишь одно желание било в висках: увидеть, понять, остановить. Но дойти до восьмого корпуса не удалось. Еще на подходе поток людей внезапно застопорился — дальше не пускали. Ребята из секции единоборств стояли плотным кольцом, будто выставив живое оцепление. Они внимательно следили, чтобы никто не вмешивался, и отсеивали толпу, не давая любопытным подойти ближе.

— Назад! Всем назад! — прозвучал чей-то резкий голос. — Не мешайте!

Студенты шептались, кто-то пытался заглянуть между плечами, кто-то снимал на телефон. Я, не замечая ничего вокруг, пыталась протиснуться вперед. В груди стучала паника.

Вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо — Ратмир. Он стоял чуть в стороне, рядом с ним — Алекс, спокойный, как тогда в тату-салоне. Они о чём-то разговаривали, и, что было страннее всего, оба улыбались, словно смотрели не на потенциальную драку, а на зрелище из категории «ну да, бывает». Я подошла ближе. Ратмир заметил меня первым. Его улыбка стала шире, почти лукавой.

— А вот и наша ягодка, — протянул он, скрестив руки на груди. — Тебе сюда нельзя, милая. Иди домой.

— Мне нужно пройти, — я нахмурилась, глядя прямо ему в глаза.

Ратмир приподнял брови, затем повернулся к Алексу, будто передавая ему слово. Тот слегка пожал плечами, медленно окинул меня взглядом — спокойным, но внимательным, как будто прикидывал что-то про себя.

— Не вижу проблем, — лениво сказал он.

Ратмир фыркнул, но все же шагнул в сторону, освобождая проход.

— Твоя ответственность, ягодка, — бросил он вполголоса.

Я кивнула и, не теряя ни секунды, рванула вперед. Пробежала вдоль стены корпуса, свернула за угол — и застыла, как вкопанная. Сцена перед глазами будто выплыла из сна — резкая, до боли реальная. Воздух густой, натянутый, как перед грозой. И то, что я увидела дальше, заставило меня забыть, как дышать.

Феликс держал Глеба за грудки, прижимая к стене с такой силой, что тот едва касался ногами земли. Каменная кладка за спиной Глеба скрипела от напряжения, и казалось, еще немного — и треснет. Волков говорил тихо, почти беззвучно, но в его голосе чувствовалось что-то ледяное, опасное, от чего по спине пробежали мурашки.

Они оба повернули головы в мою сторону почти одновременно. Их взгляды — такие разные — столкнулись на мне. У Феликса глаза потемнели, полные сдержанной ярости и чего-то глубоко личного. У Глеба — упрямство, обида, но и боль.

Феликс чуть ослабил хватку, но не отпустил. Его пальцы все еще вжимали ткань рубашки Глеба, а челюсть ходила, как будто он сдерживал желание ударить.

Я шагнула вперед, чувствуя, как дрожат колени. Воздух будто стал тяжелым, влажным — дышать было трудно. Слезы уже стояли в глазах, и я тихо, почти шепотом, спросила:

— Зачем… зачем эти разборки?

Феликс медленно повернул ко мне голову. Его взгляд стал еще холоднее, в нем не осталось ни тени прежнего тепла.

— Потому что я не позволю никому вмешиваться в наши отношения, — произнёс он глухо, почти без интонации, но в каждой букве чувствовалась угроза.

Глеб дернулся, пытаясь вырваться, и прохрипел:

— Ты… слишком много на себя берёшь… Она сама может выбрать, с кем встречаться!

Секунда — и пальцы Волкова снова вцепились сильнее. Глеб задыхался, хватая ртом воздух. Я не выдержала. Слёзы прорвались, как вода через трещину в плотине. Я шагнула ближе, голос сорвался:

— Хватит! Остановись… — прошептала я, чувствуя, как горячие дорожки катятся по щекам. — Ты разве не видишь, как превращаешь мою жизнь в ад?

Феликс замер. Только его дыхание стало тяжелее, будто каждое слово обжигало. Несколько мгновений — и будто весь мир вокруг нас исчез, остались только мы трое: он, сжимавший чужую жизнь в ладони; Глеб, хрипящий и упрямо не отводящий взгляда; и я — маленькая, разбитая, стоящая между ними, не в силах понять, кого из них больше боюсь.

— Между мной и Глебом ничего не было, — выдохнула я, чувствуя, как голос дрожит, но слова всё равно летят, острые, как бритва. — Тогда зачем всё это? Зачем эта расправа, если ты и так сильнее, если ты всегда сильнее?

Волков не ответил. Лишь его пальцы ещё на миг напряглись, будто он удерживал в себе что-то, что вот-вот вырвется наружу.

— Это унизительно, — прошептала я, пытаясь хоть немного успокоиться, заставить дыхание не сбиваться. — Меня и так уже весь универ ненавидит. Мне здесь учиться, жить, ходить по этим коридорам, а ты... ты только усугубляешь всё. Как мне дальше быть, Феликс?

Глеб дернулся, будто хотел что-то сказать, но Волков резко встряхнул его, заставив замолчать. В глазах Глеба мелькнула боль и злость, но он сжал губы и отвёл взгляд.

— Пожалуйста, — сказала я тихо, чувствуя, как надламываюсь прямо на глазах. — Остановись. Я сломлена, я унижена. Не надо больше ничего, прошу тебя...

Слова повисли в воздухе. Тишина стала звенящей, почти оглушающей. Волков стоял неподвижно, лишь губы его едва заметно сжались. Потом — медленно, будто преодолевая себя, — он отпустил Глеба. Тот пошатнулся, опираясь на стену, тяжело дыша.

Феликс шагнул ко мне. Его тень накрыла, холодная, плотная. Он смотрел сверху вниз — взглядом, от которого хотелось отступить, спрятаться, исчезнуть.

— Вечером поговорим, — глухо произнёс он, и в этих словах было не обещание, а приговор.

Я судорожно вдохнула, нервно икнув, чувствуя, как пересохло в горле.

— Флирта никакого не было, — сказала я, не глядя в его глаза. — Мы с Глебом просто... общались. Выпили кофе. Ничего больше между нами не было. Не надо никого бить, не надо никого запугивать.