Едва сгустилась настоящая осенняя темень, как дующий с моря прохладный ветер донёс яростные крики и шум завязавшейся морской схватки, жестокой и отчаянной, как любая схватка с северными варварами.
– Заходи этой триреме ошую, а я с тремя большими лодьями одесную, берём её в клещи и топим, как котёнка, пока остальные не подоспели на помощь! – рычал, перекрикивая ветер, варяжский темник, лик которого при свете жаровни для зажигания стрел выглядел зловеще и блистал распиравшей его ярой силой. – А ты, Огнеяр, со своими шестью великими лодьями берёшь точно так же дромон, что одесную, остальные в образовавшуюся брешь уходят!
Сигнальщики тут же повторили его команды условленными сигналами факелов остальным лодьям. Взвились огненные стрелы с просмоленными горящими клювами и унеслись в сторону триремы и дромона, которые даже ещё не успели выбрать якоря, чтобы маневрировать перед ликом вдруг вынырнувшего из темноты врага. Тучи огненных и обычных стрел со многих лодий и однодревок умчались в темень, на какое-то время осветив очертания боевых кораблей, а следом за ними полетели пущенные могучими десницами варяжских воинов железные крюки на крепких просмоленных пеньковых вервях, впиваясь в борта, мачты, а иногда и в тела византийских моряков. Кто-то гасил загоревшиеся просмоленные снасти, кто-то готовил уже бесполезные на таком близком расстоянии баллисты, кто-то падал, сражённый прилетевшей из темноты стрелой. Кто-то пытался закрыться щитом, но стрелы – простые и огненные – летели со всех сторон. На соседних ромейских судах тоже начали выбирать якоря и спешить к месту схватки, но при сильном ветре это было не так быстро сделать, хоть воины были хорошо обучены и слажены. Когда первый ромейский дромон подоспел к месту прорыва россов, на обеих кораблях ромеев уже кипела отчаянная и лихая рукопашная схватка. С топорами и ромфеями, кистенями и скрамасаксами, перекинув абордажные мостики и балки, карабкаясь по верёвкам и вёслам, устремилась часть россов и гургенцев на дромон и трирему. Воины обеих сторон разили друг друга и падали в тёмную воду, освещённую неровными всполохами горящих снастей и бортов. Отовсюду раздавались яростные кличи, рычания борющихся за жизнь облачённых в доспехи мужей, стоны раненых и отчаянные команды старших, – всё это вместе с порывами злого северо-западного ветра слилось в нервную и страшную музыку смерти. Обезумевшим от жестокости схватки воинам некуда бежать со своего корабля, – нужно либо сражаться, либо прыгать за борт в холодную воду и пытаться доплыть до ближайшего судна.
Вслед за большими лодьями в промежуток между сцепившимися в смертельной схватке русами и ромеями, рванулись однодревки, которые, возникая из темноты, после нескольких взмахов вёсел снова исчезали, уходя всё дальше от берега в морскую даль, в которой уже не властны ни византийская армия, ни могучий военный флот. Где есть только море, огромное, живое и могучее, способное любой самый великий корабль разметать в жалкие щепки. И спасти утлое судёнышко, если люди в нём владеют языком моря, могут его понять и говорить с ним. К горящим двум кораблям ромеев подоспел один, потом другой из стоящих ближе всего в морском оцеплении дромонов, но и к ним тут же устремились насады русов, осыпая градом стрел, бронебойных и зажигательных, а потом так же отчаянно бросились на приступ: по пять – шесть небольших посудин на каждый дромон или хеландию. Полыхал огонь, звенели клинки, свистели вылетающие из кромешной тьмы стрелы, и горячая схватка вспыхивала с новой силой.
Однодревки и оставшиеся после схваток с ромейским флотом четырнадцать больших морских лодий, после трёх дней борьбы с ветром и течениями, несли свои отчаянные команды к родному Таврийскому берегу. Уже показалась знакомая вершина Митридатовой горы возле Корчева. Здесь ветер не доставал так, как в открытом море, волны были поменьше. Одна за одной входили лодьи в родной залив, и совсем обессиленные морем хазарские вои стали вываливаться прямо на холодный песок, чтобы прийти в себя после качки, которая была в этот раз гораздо сильнее, чем три месяца тому назад на пути к берегам Византии.
– Благодарность тебе, брат Ольгерд за то, что пробил окружение ромейское и дал всей дружине нашей из западни уйти, – молвил Игорь, когда военачальники в ожидании дальнейших распоряжений собрались вокруг князя.
– В том и Огнеяра заслуга, – ответил, как всегда рассудительно, варяжский темник. – Благодаря его смекалке, огненосные дромоны с хеландиями стерегли нас у шуйского берега, где мелководье чередуется с глубиной. Там вряд ли многие ушли бы.
– Да, когда после нашего совета Огнеяр предложил всё, о чём мы договорились, сообщить ромеям, я, признаться, дара речи лишился и не сразу уразумел, чего он хочет, – признался Игорь, в знак не то примирения, не то благодарности похлопывая крепкое плечо своего бывшего главного охоронца.
– Ты, княже, едва за клинок не схватился, – рассмеялся Борич. – Огнеяр-то мне свою задумку как раз на совете и успел изложить. Разумею, что на нашем пути вдоль Болгарского берега нас ещё не одна ловушка смертельная ждала, уверен в том. Ведь пленённый нами воин стратилата Фёдора из Фракиии рассказал, что перевозили их фракийскую дружину к берегу Царьградскому болгары на своих торговых судах.
– Да, по всему, поверили ромеи, что мы пойдём вдоль болгарского берега, а мы раз – и все в открытое море ринулись!
– Живыми вырвались, и то, слава Перуну, хоть и с потерями. Варяги твои без добычи остались. Ну, да ничего, разделим по-братски то, что имеем. Хазарские наймиты точно делиться не будут, – устало молвил князь, глядя, с каким проворством ещё несколько мгновений назад полуживые от морской болезни иудеи и исмаилиты с помощью набежавших собратьев опустошают лодьи и перетаскивают богатства в только им ведомые укромные места.
– То, что вои добычи лишились, целиком моя вина, – мрачно молвил исхудавший Ольгерд. – И из твоей доли, княже, я брать не стану. Пока ворочались, я подумал: может, пойдём на богатые кавказийские грады, и там своё возьмём?
– Да, места там богатые, – в раздумье молвил Игорь, невольно вспоминая свой такой удачный в начале, а потом столь плачевно закончившийся поход на Хвалисское море, чем-то напомнивший нынешний. – Только мне с греками поквитаться надобно. Долги-то за ними остались. Сей поход на Византию пока закончен, и уговор наш с тобой и твоими воями тоже. Кое-что я всё-таки велю выдать из добычи, а там сам решай: на Кавказ пойдёшь, или ко мне в Киев обратно, или домой воротишься…
– Пустым на море Варяжское точно не ворочусь, – вызывающе блеснул очами Ольгерд. – И они тоже, – указал он на своих варягов. – На Барду пойду! Возьмём Барду, собратья? – оборотился темник к воям.
– Верно, темник!
– На Кавказ!
– Ольгерду слава! – Уста северных воев расцветали улыбками в предвкушении нового похода, в котором они поквитаются за утраты и возьмут достойную их добычу.
– Только передохнём малость, соберёмся с силами. Дозволишь нам тут, в Корчеве, пока остаться?
– Да оставайся, сколько хочешь! – с радостью молвил Игорь, довольный тем, что в Таврике будет надёжный воинский гарнизон.
Бодрич и Огнеяр в стороне от Игоря и Ольгерда негромко вели свои разговоры.
– Как тебе удалось передать ромеям наши намерения, да так, чтобы они поверили? – с любопытством спросил старый охоронец.
– У меня, брат Борич, то ли от названного отца Руяра, то ли от родного отца Божедара, с детства есть чутьё особое, изведывателей чую, как собака дичь. Приметил я двоих из тех, что на вилле, где мы с Ольгердом обитали, старались весьма нам услужить. Вот при них и затеял я спор с Ольгердом, как нам лучше пробиваться по мели вдоль шуйского берега, а для отвода глаз послать четыре – пять больших лодий в сторону открытого моря. На следующий день пропали оба услужливых грека, будто в воздухе растаяли. Уразумел я, что сработала ловушка.
– Да, брат Огнеяр, есть в тебе косточка изведывательская!
– Только лепше, чтоб князь про то не ведал, – упредил полутемник. – Он мне никак дружбу с нашими изведывателями простить не может, хотя сия дружба не раз ему жизнь спасала. – Так же негромко ответил бывший княжеский охоронец.
