– Ольгерд, это западня, прикажи отходить, – прокричал сквозь лязг и скрежет битвы Огнеяр.
Затрубил рог, и русы, огрызаясь, как раненые хищники, стали отходить к своим лодьям. Но когда оказались на воде, вне досягаемости стрел и сулиц ромеев посреди залива, поняли, что западня гораздо крепче и хитрее, чем они думали.
У выхода из залива один за другим появились ромейские военные корабли и уже знакомые огненосные хеландии патрикия Феофана.
– Выходит, не случайно здесь Фокины дети-то оказались, – в раздумье молвил Огнеяр, взглянув на Ольгерда.
– Прав ты был, брат, нужно было уходить, как только твои конники доложили, а я за добычу уцепился, эх!
– Может, попробуем сейчас прорваться, пока не так много кораблей ворожьих собралось? – спросил Огнеяр, ощупывая сквозь кольчугу своё правое плечо, по которому вскользь прошёлся чужой клинок.
– В залив они не войдут, велики больно, тут им разворачиваться трудно, друг другу мешать станут. – резонно ответил на его слова старый Буривей. – Ждать темноты надо, а там попробуем по самой кромке у берега ускользнуть.
Ольгерд согласно кивнул.
К ночи ветер усилился, лодья Макоши в тёмном небесном океане то взлетала на облачных волнах, то ныряла в них, и тогда всё море и продуваемый ветром берег погружались в непроглядную тьму.
– За противником следить неустанно, – велел Ольгерд. – Всем ждать моего сигнала.
Перед рассветом с дромона, что стоял у края залива, различили в лучах вынырнувшей из облаков луны неясную тень у берега. Плеска вёсел не было слышно, только возбуждённое свежим ветром море с шумом набегало на каменистый берег. На всякий случай ромеи пустили несколько снарядов из кормовой баллисты. Послышался едва различимый в шуме прибоя треск, и в ответ в сторону дромона полетели, жужжа, как злые осы, зажигательные стрелы. Дромон не решился сняться с якоря, волны могли выбросить его на довольно близкий берег. Пришлось, оставаясь на якорях, швырять и швырять в темноту наугад каменные снаряды вперемешку с горшками, наполненными горючей смесью и горящими фитилями. Волны играли и дромонами и, тем более, легкими однодревками скифов. Обстрел с той и с другой стороны вёлся в основном наугад. То на лодьях варваров, то на дромоне возникали очаги пожара, которые освещали врагов, и тогда бой становился жёстче и беспощаднее. Но вот всё стихло, также нежданно, как и началось. В лучах восходящего светила ромеи узрели, что небольшой залив пуст, и только некие обломки выброшены посвежевшим ветром на берег, да догорала, завалившись на бок на мелководье, морская лодья россов, а со стороны Понта дымился ромейский дромон, что первым обнаружил в темноте двигающегося вдоль берега врага.
– Ну что, братья темники, – окинул мрачным взором старый князь своих ближайших соратников, чуть задержав тяжёлый взгляд на черноволосом осанистом Хасане, начальнике гургенцев и рыжеволосом, худощавом и подвижном Абреке, темнике алан, – погостили мы славно на земле ромейской, пора и домой ворочаться. Задача нам непростая выпала: собрался весь флот ромейский из моря Срединного и со всех островов, где какие суда были, и закупорили нам выход из Боспора, а с суши их армии многочисленные давят. Одних только воев сухопутных доместика Калокира, патрикия Фоки из Македонии и стратилата Фёдора из Фракиии около шестидесяти тысяч собрано. А нас в самом начале было около десяти тысяч, а после огня греческого, да боёв с фемными и императорскими армиями, осталось чуть более шести. Хочу услышать, кто и что думает, как нам из этого капкана вырываться.
Огнеяр отметил, что ещё несколько глубоких морщин на челе и ланитах прибавилось у князя к прежним на его немолодом лике.
– Обозлены ромеи весьма, – криво усмехнулся темник Горицвет, – думали, что пожгли нас хитростью, и дань великую в суме своей прочной сохранили, а оказалось, что огнём тем олядным суму свою сожгли, экономия-то боком вышла, вот и лютуют теперь.
– Всеми силами постараются похоронить нас тут и из ловушки не выпустить, ведь у нас другого пути, как через Боспор, нет. – мрачно кивнул основательный Притыка. – Не могут простить они такого позора, что мы десятью тысячами перепахали их великую и непобедимую ромейскую империю, что добрый пахарь заливной луг.
Многочисленные хоросы и свечи, щедро зажжённые в большом мраморном зале одной из богатых вилл какого-то гераклейского патрикия, освещали суровые лики темников.
– Не в том главная досада ромеев, что погромили мы их церкви да монастыри, братья темники, – веско молвил старый мореход Буривей своим охрипшим от морских ветров голосом, – у ромеев честь на десятом месте, а вот то, что убыток они небывалый потерпели, вот это им настоящая боль, в сердце саднящая и кровоточащая. Ведь я, как мореход, бывал тут с разными торговыми караванами много раз и ведаю, что богатства их несметные текли со всех судов приходящих и проходящих, ведь с каждого судёнышка налог берут, а мы им на три месяца жилу-то золотую отрубили!
– Мы им отрубили, а они теперь нам, – отозвался старший темник Веряга. – Окружили со всех сторон, и с каждым днём коло сжимают. Провизии осталось мало, да и людей…
– Людей мало-мало осталось, – подал голос темник Абрек, – а еда как раз много, коней на лодка брать нельзя, кушать надо, зачем ромея оставлять?
– Что скажешь, старый моряк, как нам лепше из западни ромейской уйти? – спросил князь своего главного лодейщика.
– Тут и думать нечего, прижаться надобно как можно ближе к берегу шуйскому и по мелководью уходить. Дромоны да хеландии, а тем паче триремы с биремами там не пройдут, больно мелей много, а на глубине силой пробиваться, осыпая их стрелами нашими, особенно зажигательными, их-то дромоны тоже из дерева. – степенно ответил старый жилистый, что просмоленный морской канат, Буривей.
Встал Ольгерд, варяжский темник, был он мрачен, как никогда прежде.
– Тут у нас беда случилась, не смогли мы пробиться к нашим запасам добычи, нежданно большие силы там патрикий Фока собрал, потому возвращаться считай, налегке будем. – Варяг помолчал.
– Хорошо, хоть сами из западни ушли, – проворчал Буривей.
– Из одной ушли, да в другую попали. Предлагаю использовать сие печальное событие для общей пользы. – Все военачальники со вниманием поглядели на предводителя Таврической тьмы. – Мы пойдём первыми на прорыв и уйдём прямо в море открытое, а княжеской дружине, пользуясь заварухой, уходить вдоль берега ошую, прижимаясь к самому берегу Царьградскому, как Буривей речёт.
Гургенский и аланский темник переглянулись, и о чём-то даже заспорили меж собой.
– Видно, не нравится конникам предложение варяжского темника, – шепнул Притыке Горицвет.
– А что, Ольгерд дело говорит, отвлечёт, сколько сможет, на себя флот ромейский, а мы тогда ринемся из западни! – послышались друг за другом сразу несколько одобрительных голосов.
– Тогда так, братья, сражаемся с войском ворожьим сухопутным, чтоб они не думали, что мы уходить собрались, а завтра, как свечереет, Ольгерд идёт на прорыв, и да поможет ему отец наш Перун. Наша же дружина быстро уходит по-над берегом шуйским, снося с пути своего оставшиеся на охране дромоны да хеландии. – завершил совет Игорь.
– Княже, тут мысль у меня есть, дозволь поделиться. – осторожно, чтобы не задеть княжеское самолюбие, молвил ладный, будто добрым греческим мастером изваянный полутемник.
– Реки, – всё так же кратко молвил Игорь, смерив своего бывшего начальника охороны слегка недоверчивым взглядом.
– Я вот что хотел предложить по нашему прорыву… – начал Огнеяр.
Кажется, все шестьдесят тысяч ромейского войска охватили полуколом оставшихся в живых после трёх месяцев сражений воинов князя Игоря. Вокруг лагеря россов по всем законам римско-византийского искусства были вырыты рвы с укреплёнными насыпями. Керкиты усиленными караулами обходили эти рвы и насыпи, особо часто перекликаясь в темноте, зная, как незаметно эти северные дьяволы могут передвигаться в ночи и проникать даже в укреплённые лагеря ромеев. А Понтийское море, несмотря на осеннюю ветреную погоду, бороздил весь грозный ромейский флот, особо у входа в Босфор, чтобы накрепко запереть отчаянных скифов и не дать ни одному из их кораблей уйти из западни. Почти никто в противоборствующих лагерях не спал в эту ночь, хотя изо всех сил старались притвориться спящими.
