Оставив охрану у входа, Роман Лакапин вошёл в зал из светлого пафлагонского мрамора с широкими окнами, через которые вливался морской воздух, не столько прохладный, сколько пахнущий тиной и рыбой, но который нравился императору. Здесь было не так жарко, как на смотровой площадке.
За столом из розового мрамора справа от императорского кресла-трона сидели двое его сыновей – Стефан и Константин. Третьим был его внук Роман, четвёртым сидел наследник Константин Седьмой. Место в торце стола занимал ещё один сын Феофилакт, в полном патриаршеском облачении. Напротив соправителей сидели оставшиеся в городе военачальники, среди которых патрикий Феофан. Рядом с ним константинопольский эпарх о чём-то негромко переговаривался с друнгарием виглы и тагматархом императорской гвардии. Последним сидел начальник Секретной Стражи с нездоровым румянцем на щеках.
С появлением императора все, кроме соправителей и патриарха, встали со своих мест и замерли в почтительном поклоне.
Придерживая край длинного пурпурного виссона, Роман уселся на своё место и мановением руки позволил присутствующим сесть.
Это был уже второй большой совет в императорском дворце. Первый прошёл несколько дней назад, когда мисяне только предупредили о подходе врага, и тогда были приняты некоторые предварительные решения. Сейчас же следовало незамедлительно принять какие-то новые меры противодействия.
– На помощь Ингорю идёт флот из Киммерийского Босфора, сообщение херсонесского стратига. Через несколько дней он будет здесь! – молвил, блеснув очами, император. – И тогда численность россов увеличится вдвое, а это около тысячи моноксил и десяти тысяч воинов!
– Это коварный дьявол посылает нам новое испытание! – отозвался молодой патриарх. Роман с тоской поглядел на него. Он знал, что возведённый с таким трудом на патриарший престол Феофилакт, несмотря на возраст Христа, своим духовно-пастырским обязанностям предпочитал лошадей и буквально дневал и ночевал на конюшне, выстроенной по его указу прямо за Великой церковью. Роману казалось, что даже сейчас под патриаршей рясой Феофилакт прячет мешочки с изюмом и сушеными фигами для своих любимцев, и от него пахнет лошадиным потом.
– Когда россы приходили при моём отце, он закрыл Золотой Рог цепью, может, удастся её быстро отремонтировать? – предложил Константин Седьмой. Красивый собой, широкоплечий муж тридцати шести лет, со светлой кожей, он разительно отличался от Лакапинов и внешностью, и характером. Был покладист, общителен, не чурался самолично решать всякие дела, и константинопольцы его обожали. И хотя он немало времени проводил с Фоефилактом на скачках и охоте, любил также разные науки, – историю, философию, риторику, живопись. И везде раздавал советы: наставлял и каменотёсов, и плотников, и среброделов, и железоделов; при строительстве кораблей он распоряжался, из каких брёвен делать запоры и стыки и как подгонять их одно к другому. Все слушали, благодарили, да и кто станет возражать самому императору-соправителю? Только Роман знал, что советы эти далеко не всегда верны, и что приходят они Константину на язык, когда он навеселе после кубка-другого вина, а такое состояние у него почти всегда.
– Цепь давно обросла и заржавела, а механизмы испортились, они не подлежат восстановлению, – обронил Роман.
Остальные Лакапины сидели молча. «Как жаль, что уж десять лет, как Господь призвал к себе старшего сына Христофора, вот на кого можно было положиться, с кем посоветоваться!» – тоскливо подумалось императору.
– Феофан, – обратился он к патрикию, – сколько судов уже восстановлено?
– Пара дромонов, но очень ветхих, несколько хеландий от пятидесяти до ста вёсел и одна триера, но с ней пока не решено, сможем ли мы заставить её плавать… – подавленным голосом доложил патрикий, не смея поднять очи на императора.
– Пётр? – перевёл взор Роман на начальника Константинополиса, облачённого в расшитые золотом и серебром одеяния.
Эпарх проворно вскочил.
– По твоему высочайшему указу, Божественный, со всего полиса и окраин собраны корабельные мастера – калафаты, медники, кузнецы и направлены в распоряжение достопочтенного патрикия Феофана. Также собраны все, кто более-менее умеет грести на вёслах. Мастерские усиленно шьют паруса, купцы поставляют со складов дерево, железо, кожу и прочие материалы. Только цену дерут не божескую! – пожаловался эпарх.
– Возьмёшь ещё, сколько надо, из казны. Во что бы то ни стало, надо отремонтировать эти, прости Господи! – чёртовы посудины и поставить их на ход! – Роман перекрестился и опять взглянул на Феофана.
– Божественный василевс, – поднявшись всем своим большим телом, облачённым в военные доспехи, осмелился опять возразить патрикий, – даже если мы поставим на ход все полтора десятка полусгнивших хеландий, этого недостаточно для боя с варварами, не говоря уже о тех, что на подходе…
– Для прямого линейного боя, конечно, мало, – согласился Роман. – Но мы, во-первых, можем действовать не прямым ударом в лоб, как варвары, а во-вторых, нам никак нельзя дожидаться подхода второй части русского флота. Я долго думал, и у меня есть план, как нашу нынешнюю слабость обратить в силу. Но этот план может воплотиться лишь в строжайшей тайне. Потому всех работников, занятых на ремонте судов, из верфи не выпускать ни единого, обеспечить их едой и ночлегом на месте!
– Слушаюсь, великий! – поклонился патрикий.
Тагматарх, едва дождавшись своей очереди, сразу начал доклад:
– Во вверенной мне императорской тагме, каждый воин готов умереть ради великого василевса и защищать императорский трон и Константинополис до последнего вздоха!
Роман кивнул, его взор из-под мохнатых тёмных бровей остановился на друнгарие виглы, который тут же быстро поднялся.
– Виглы должны утроить свои караулы, ни единого постороннего, а тем паче иноземца на ночных улицах Константинополя! Все городские ворота под особой охраной, никаких бродяг не впускать, не выпускать, только лиц по особым поручениям с моим личным разрешением! А от Секретной службы я хочу только одного, – всё так же строго продолжил император, взглянув на нездоровый лик начальника, – знать, что происходит в полисе, за его пределами, и особенно в стане варваров!
Едва в лучах Хорса из-за виднокрая показался Русалочий мыс, Ольгерд скорее почуял, чем понял, – княжеской дружины в условленном месте встречи нет.
Головная ладья причалила в удобном заливе за мысом, к ней приблизился начальник дозорной сотни.
– Темник, местные болгары рекут, князь с дружиной простоял тут дней пять, и седмицу тому ушёл дальше на полудень.
– Ночуем тут, а утром идём вслед! – распорядился Ольгерд.
Часть воинов принялась искать сушняк для костров, а часть, с позеленевшими ликами, ходили по земле, как пьяные, приходя в себя, многие тут же падали и засыпали без вечери.
Едва рассвело, тяжело пробудились, наспех поели и двинулись дальше к Царьграду, держа сушу в поле видимости.
Уже одолели большую часть пути, когда дозорные сообщили, что заметили однодревки, идущие навстречу вдоль самого берега. Ольгерд выслал одну из лодок наперерез, и вскоре дозорные вернулись вместе однодревкой к его «княжеской» ладье.
Вид самой однодревки, и находящихся в ней воинов, поразил всех. Правый борт был почерневшим, как будто лодка побывала в пожаре. Руки и головы некоторых гребцов замотаны холстинами, а у иных на ликах и телах страшные ещё кровоточащие следы от ожогов. На дне лодки лежало трое стонущих воев, вовсе изуродованных, с остатками одежды на красных, будто обваренных телах. Время от времени их поливали морской водой, и было непонятно, от чего они страдают больше – от жгучего солнца или солёной воды.
– Греки нас олядным[19] огнём пожгли! – молвил киевский сотник, поднявшись на борт к Ольгерду. – Волосы его на непокрытой голове тоже были с одной стороны подгоревшими, а шуйская рука на перевязи подрагивала от нервного напряжения.
