Воеводы, командовавшие полками, растолковали государю, что с этими крепостями столь же легко, как с Ямом, не справиться и на скорое взятие нельзя рассчитывать. Нельзя так нельзя. Вверив все предприятие Божию промыслу, Федор занялся тем, что хорошо умел и чем единственно мог быть полезен на войне — молитвой.
Под невыносимый пушечный гром в совершенном одиночестве стоял на коленях перед походной божницей в своем шатре и просил, чтоб ему исправить и довершить то дело, которое начал, но с которым не справился батюшка, — одолеть свеев, вернуть русских людей вместе с землями в свое отечество, утвердить Русь на Варяжском море.
Утомившись, ложился ненадолго. Отдохнув, продолжал. Редко кто тревожил. Война шла своим чередом, в свейских укреплениях продалбливали пушками бреши.
На второй день пальбы у царского ложа появился старец в монашьем облачении, седой, высокий и крепкий, с начальственным посохом.
— Вставай-ка, царь-государь. Оплошно твои слуги поставили шатер.
Федор, очнувшись от дремы, поднялся на ложе и удивленно рассмотрел непонятного гостя. Вблизи и монастырей-то не было, а в шатер бы и не пустили запросто так неведомо кого. По крайности, разбудили бы и оповестили.
— Кто ты, отче? — Он нимало не встревожился и не рассердился на тех, кто должен был сторожить его покой.
— Запамятовал ты меня, государь. Ведь мы с тобой видались в Москве, когда ты еще юн был. Ферезею с орлами со своего плеча мне подарил, чтоб ее на ризу переделать.
— Помню про дареную ферезею, — кивнул Федор. — Только ведь я ее блаженному Трифону, игумену печенгскому, в дар отдал. А он семь лет как Богу преставился.
— А ты приглядись-ка, царь-государь. Не он ли — я?
Федор встал во весь свой небольшой рост и оказался старцу едва по плечи. Всмотрелся в него внимательными, близко посаженными очами.
— Впрямь ли ты Трифон, отче?! — затрепетал, узнавши. Хотел было коснуться его, но не решился. Виновато потупился. — А обитель твою я не уберег. Разорили ее каянцы. Из всех богомольцев, которых ты собрал в ней, души мечом исторгли.
— Знаю. Сам все те души встретил и собрал. Со мною они теперь. Не печалься. Надобно было сему исполниться.
— А я ведь, отче, не велел твой монастырь на прежнем месте из пепла подымать. Опасное для иноков то место. Пускай лучше в Коле отстроят, в остроге, так-то надежнее. Укоришь меня за это?
Федор поднял на старца ищущий, взволнованный взор.
— Не печалься, — повторил тот. — Господь не оставит жезла нечестивых на святом месте. А место то свято отныне. Обитель там в свое время встанет, новые богомольцы соберутся... Дай-ка мне свою руку, царь-государь. Слишком близко твой шатер к вражеским пушкам поставили.
Федор не без трепета подал преподобному руку и ощутил его живое теплое касание. Вслед за гостем он вышел из шатра. Четверо рынд с топориками наперевес, стоявшие по обе стороны входа, словно и не заметили старца. Федор не успел оглянуться на сторожей, как уже очутился в десятке шагов от них. Трифон отпустил его. В тот же миг прилетевшее со свистом ядро пробило шатер и с грохотом обрушилось внутри. Поднялись ужасные крики, перед глазами Федора все замельтешило, забегало — рынды, ближние бояре, шурин, конюший Борис Годунов с перекошенным лицом, молодой Мстиславский, старый Хворостинин, прочие воеводы. Кто-то, не узнав царя, толкнул его в страшном заполохе, и Федор не устоял, сел в снег.
Он оглянулся и не увидел старца. Тот, сделав свое дело, пропал. На душе у царя было тепло, покойно. Немного удивленно он смотрел на мятущихся вокруг людей и не мог понять, отчего они так сильно напуганы и без умолку кричат.
Наконец-то, когда выяснилось, что шатер пуст и ядро не убило царя, его заметили. Подняли с сугроба, снова кричали, перебивая друг дружку. Пережитый страх на лицах мешался с радостью о спасенном государе. Борис, слишком громкий от волнения, проорал над самым ухом, что свейское ядро ударило прямо в царское ложе.
Федор лишь улыбался, как блаженный...
4
Огромный кус льда с глухим скрежетом пополз вдоль борта карбаса, но пропороть двойную дощатую шубу суденка не смог. Навалившись втроем, корабельные мужики отпихнули его веслами. На сотню или поболее саженей вперед море было чисто ото льда, а дальше на черной студеной воде громоздились белые плавучие торосы. Если кормщик не найдет разводья меж ними или обходного пути, придется снова выпрыгивать на лед, впрягаться в гужи, тащить карбас тягловой силой — для того и приделаны к его днищу полозья.
Невысокое еще солнце начала весны уже весело пригревало, выбивало из медного креста на верхушке щёглы жгучее для глаз сияние. Монастырский торосный карбас шел из Сумской волости на Соловецкий остров. Рано было для плаваний, опасно, но соловецкие кормщики порой и в самую зимнюю мглу могли исхитриться и вывести лодейку в море — до матерого берега или, напротив, с большой земли до островов, если требовала какая-либо нужда.
В этот раз нужда была особая. Воеводе Колтовскому не терпелось повестить соловецкому игумену об исходе новой войны со свеями. Отрезанный на долгую зиму от Руси, монастырь еще не знал ни о разорении на Печенге и вражьем приступе к Коле, ни о походе царской рати под Ругодив, ни о том, что подписано перемирие на год. Государь Федор Иванович забрал у свеев обратно три русские крепости — Ям, Ивангород и Копорье. Ругодив взять не удалось, но и войну пока ни одна из сторон не считала оконченной.
Требовалось также спешно сообщить настоятелю, что нужно не откладывая дела усиливать защиту Кольского острога людьми, пушечным и пищальным нарядом, пороховым зельем и прочим необходимым. Довольствование воинских отрядов, стороживших Поморье, было возложено на Соловецкую обитель, а на Мурмане ратных людей содержал со своих вотчин Печенгский монастырь. Теперь, пока он не восстановится, воинская помощь Коле будет лежать добавочной тяготой на Соловках.
На том же карбасе к островам отправился опальный Аверкий Палицын. Еще в январе в Колу пришел царский указ, определивший ему новое место для ссылки и монашеского пострига — Соловки. Приставы доставили его в Сумской острог, к воеводе Колтовскому и, измаявшись ждать, напросились на первую же посудину, плывшую в море.
— Ну а сам-то ты царя видал?
Молодой соловецкий послушник, возвращавшийся в обитель после зимовья, явил простодушное любопытство, расспрашивая ссыльного о московских порядках.
— Видал, — грустно усмехнулся Палицын.
— Бают-де он головой скорбен. Не сам будто правит, а боярин Годунов его умом водит. Господи, помилуй мя грешного. Как же он во главе рати-то на войне очутилси да на скору руку отвоевал, что родитель-то еговый, грозный и сильный царь, потерял?
— А ты вранью-то про царя не верь, — сказал Аверкий. — Не хитрый он, злой отцовой премудростью не наделен, зато богомольный. А головой скорбны те, кто слухи поганые распускает.
— Ишь ты-ы, — задумался послушник.
Карбас, идя вдоль границы льдов, выплыл на широкое разводье. Кормщик, перекрестясь, повел судно меж торосов.
— А скажи-ка, — обратился Палицын к послушнику, — не думают ли игумен ваш с соборными старцами просить царя, чтоб перевезти им в монастырь из Твери гроб с костями Филиппа-митрополита?
— Откуда знашь-то? — сильно удивился парень. — У нас-то бают, на Москве уж забыли про Филиппа-то. Покуда грозный царь Иван державой правил, о том и сказать было неможно. В монастыре братия по Филиппе молится. При новом-то царе игумен благословлял иных братий на тайное хожденье в Тверь, до Отроч монастыря. Тамошни чернецы Филиппову могилу почитают. Будто бы и чудеса от нее исходят. Да чтоб мощи-то святого обрести, про то и помянуть боязно. Игумен со старцами помышляют промеж себя, братии о том ведомо, да ведь как за дело-то взяться?..
— Теперь самое время царя просить о Филиппе, — размышлял Аверкий вслух. — Свеев побили и наказали. Земли свои с православными людьми вернули. На радостях-то государь не откажет отдать Филипповы кости туда, где им надо лежать.
