— Разбой у тебя в обители завелся, Трифон. Люди без хлеба, бывает, зверьми становятся... но тут, вижу, иное.
— Что иное? Чрево им разум помутило! Моей крови они хотят, мне показывают, на что готовы!
— Да ты и сам им в ярости не уступишь, — вздохнул поп Василий. — Поглядел я на тебя. И послушай, что скажу. Сподобил тебя Бог воздвигнуть обитель, братию в ней собрать. Но монахи твои особые. Наверно, нигде таких на Руси нет. Потому они неукротимы, как дикие звери, что во всем тебе подобны, твоей ярости и гневливости. Кротости в тебе нет, которой и звери покоряются. Вот Господь и подобрал тебе иноков — точь-в-точь отражения твои.
— Почему так думаешь, отче? — искренне изумился Трифон. — Я в этой пустыне более тридцати лет свое разбойное атаманство изживаю. Укротились во мне те старые страсти, отбушевали, умерли... Или не умерли?.. — осекся он.
— Не умерли, — прямо, без всякого сочувствия глядел на него поп Василий. — И пока не умертвишь их в себе, не усмиришь и иноков этих. Атаманство твое в тебе живет. Не искупил ты сполна свои грехи.
— Как же быть посоветуешь? — поникнул Трифон.
— Для начала покорись своим чернецам-роптунам. Оставь их самим себе и иди странником на Русь. А здесь Бог без тебя управит.
Игумен потер ладонями уставшие от бессонницы глаза.
— Утром скажу тебе, отче, свой ответ.
...Посудина была хороша: пятнадцать аршин длины, круглобокая, устойчивая на волне, с тремя парами длинных весел, с высокой щеглой и двумя парусами. Почти что малая промысловая лодья.
— Откуда ж такая ладная карбасина? — Поп Василий залюбовался.
— Рыбаки оставили в дар. Потрепало их у Малой Мотки, до берега бы не дотянули, кабы мои лопяне их не вытянули. Сами потом посуху ушли, а карбас мы подлатали.
— А я-то отвык посуху ходить. К тебе, Трифон, добирался с мученьем.
— Ну а мне, отче, хочется хоть раз твой морской путь на себе испытать.
— Испытаем... ветра да бури. — Поп Василий смотрел в низкое небо, провисшее темными и лохматыми осенними тучами.
Лишь полдюжины иноков высыпали на берег провожать их, но и те неприкаянно стояли в стороне. Стуча деревяшкой по мощеной дорожке, пришел Скряба. За ним следом двое несли связанного по рукам и ногам Харлампия, с кляпом во рту. По кивку Гаврилы мычащего пленника затащили сходнями в карбас и опустили на дно.
— Забирай, Трифон. Дело он свое сделал, тебя выжил, а мне мешаться будет. Хитер и на мудреные прения силен. Помышляю, в настоятели сам метит. Не по Сеньке шапка-то, беглому холопу мной не верховодить... Чего смотришь сомнительно, отче? Холоп он самый истинный. Проболтался намедни, да по повадкам видно. Рясу обманом надел... Ну прощай. Иону-попа с собой, что ли, увозишь? — Гаврила недовольно кивнул на иерея, грузившего в карбас мешки с сушеной рыбой.
— Нечего ему тут с вами делать, — невозмутимо промолвил игумен, — пока не образумитесь. Поживет в Кандалакше у Феодорита. Через Иону буду пересылать вам потребное, чтоб вы тут с голоду от большого ума-то не повымерли да телеса свои льготили вместо молитводеланья.
Скряба довольно похмыкал.
— Грамоту у царя и митрополита все ж испроси, отче. А монастырь мы к губе передвинем, решенное дело.
Трифон ему ничего не ответил.
9
Седые волны, длинные и низкие, курчавили море как овечье руно. Ветер-полуношник нагонял долгие дожди, присыпал иногда снежной крупой. Об эту пору в мурманских становищах уже нет рыбаков. Последние лодейки, груженые рыбой, давно ушли с Мурмана, забрав мужиков-покручеников, во множестве приходящих сюда по весне. Страшным и диким становится море в осеннее время. Если припозднится какая лодья на дальнем промысле, то поморские женки, в Кеми ли, в Онеге либо на Двине, все глаза проглядят, все слезы горячими молитвами иссушат, всю душу себе истерзают, ожидая своих кормильцев.
Карбас с четырьмя морскими странниками приткнулся у каменного берега Кильдин-острова. Большой кус земли, по лопским преданиям, пригнали сюда когда-то злобные кебуны, чтобы по своей вредности закупорить им выход из Кольской губы, напакостить рыболовам. Но довершить черное дело у колдунов не вышло, остров остановился, не доплыв до губы, а кебуны на нем обратились в камни. С тех пор остров стал могильником для самых опасных лопских кудесников, которых свозили сюда хоронить со всего Мурмана. И другое название у него было — Могильный.
В полутора верстах, за Кильдинской салмой, тянулись неприступные пахты Мурманского берега. Приветливое место для пристанища найти там нелегко, потому пережить ночь отцы решили на Кильдине, на той его стороне, где были известны удобные корабельные стоянки. Укрепили якорями карбас, разожгли из водорослей и плавня костер, затеяли варево из сушеной трески.
Харлампий ругался на них без передыху. От самого кольского устья извергал потоки бранных словес, лишь временами переходя на жалобные стенанья. Предсказывал погибель в море, если не послушают его и не повернут карбас в Кольскую губу, чтобы добраться до Колы и дальше идти лопским речным путем в Кандалакшу. К тому же он страшился призраков, которыми заслужил свою мрачную славу Могильный остров. Ни поморы, ни лопари никогда не оставались ночевать на Кильдине, даже если заставала здесь большая волна.
— Юроды проклятые! — плюнул Харлампий, устав наконец молоть языком и видя, что его мрачные доводы не трогают спутников.
— Пойди помолись-ко, Харлампушка, — предложил отец Иона. — Молитва от страхов перво-наперво помогает.
— Тьфу на тебя, Иона, — злился тот.
Однако на котел с рыбным варевом смотрел вожделенно.
Тонкий жалостный крик, донесшийся издали, услышали сразу все. Небо еще не стемнело, и берег с грядой высоких каменистых угоров, буровеющих жухлой травой, просматривался отчетливо. Харлампий отмахнулся:
— Чайка орет.
Но чайки уже отправились на теплые зимовья, а крик раздался вновь, и в нем теперь нельзя было не узнать человечьего зова — женочьего либо дитячьего. Отцы озабоченно озирались, водили взорами по склонам угоров и наконец увидели. Отрок в длинной белой рубахе стоял чуть ниже верхушки горы, махал им рукой и отчаянно взывал:
— Сюда! На помощь! Скорей... Батька помирает!
Отцы втроем заспешили в гору. Внизу подъем на гряду был легок, каменистая земля, пересыпанная вросшими в нее валунами, полого уходила наверх. Но скоро гора стала забирать круче, а травный покров перемежаться осыпями. Отрок меж тем забрался на самый верх и продолжал звать.
— Рыбаки бедуют, — пропыхтел Иона. — Лодью разбило иль унесло.
Поп Василий, отвыкший от хождения по земной тверди, сильно отставал. Трифон, напротив, опередил их обоих и первым добрался до плоского гребня горы.
— Где он, отче? — в изнеможении рухнул на мхи Иона.
Перевал был пуст. Крик мальчишки долетел снизу. Его рубаха в надвинувшихся потемнях белела далеко, где-то у подножья обратной стороны гряды. Дальше под горой расстилалась долина, на которой будто лежало огромное блюдо из потемневшего серебра.
— Могильное озеро, — задумчиво произнес Трифон. — Странное место для пристанища.
Иона помог взобраться попу Василию и вдруг вскрикнул изумленно:
— Карбас!
В остатках заревого света с горы хорошо было видно, как море утягивает лодку от берега.
— Сорвало якоря? Не может быть... — растерянно молвил Иона. — Волна ведь не сильна...
Он спрыгнул вниз и бегом, падая, скатываясь, обрушивая мелкие камни осыпей, ринулся обратно. Спасти карбас это вряд ли могло, но ведь на берегу остался Харлампий, он мог броситься в море вслед за посудиной и сейчас ему нужна помощь...
Трифон и поп Василий, проводив его взглядами, отправились на другую сторону горы за отроком.
Спуск показался Ионе длиннее и дольше, чем подъем. Он скатился с горы избитый — она надавала ему тумаков, намяла бока, сотрясла ребра. Охромев, Иона побежал к костру, криком звал Харлампия. Вдруг остановился, удивленно глядя на огонь, над которым больше не висел котел с варевом.
