Лопарь внезапно развернулся.
— Ты... Каллес... — Его трясло. — Для чего лжешь, старик рууш?
— Я не лгу. Посмотри сам.
Феодорит взял из ослабевших рук лопаря бездыханное тело и, дойдя до просвета меж сосен, положил в траву. Сам встал на колени, осенился крестом и будто задумался.
Бор объял их северным лесным беззвучием: не разговаривали птицы, не гонял в верхушках ветер, даже не звенел гнус. Неподвижна и безмолвна утроба тайболы, лопской дебри.
— Ты когда-нибудь целовался с девицами?
— А?!
— Соедини свои губы с ее устами, будто целуешь, и вдыхай в нее воздух.
Монах положил ладони на грудь девицы, в ложбину между выпуклостями, и резко надавил. Потом еще и еще.
— Делай как я сказал! — сердито прикрикнул он на остолбеневшего лопаря.
Ляйне резво повалился на колени с другой стороны тела и, одолевая страх, приник ртом к посиневшим губам утопленницы. Стал громко дышать, словно раздувая кузнечные мехи. Так менялись несколько раз: Феодорит месил грудь девицы, точно тесто, и ошалевший лопин изо всех сил дул ей в глотку.
Вдруг изо рта Воавр выстрелила водяная струйка. Монах тотчас перевернул девицу спиной кверху.
— Приподыми ее и держи. Подставь колено!
— Из нее льется, аччи! — закричал смертельно испуганный лопарь. — Это выходит дух Сациен!
Утопленница тряслась, кашляла и обильно извергала из себя воду.
— Ожила девонька, — радовался монах, — ожила. Давай, милая, выплевывай все, что наглотала!
— Аччи. — Глаза лопина были как круглые сарацинские серебряные монеты.— Ты кикуешь лучше, чем нойд Кипчульдыш. Он не смог выменять у слуг подземного бога Руота душу лопина Вуэньтрэ, который сильно разболелся. Кипчульдыш принес в жертву трех оленей, самых сальных самок-важенок. Духи бога Руота все равно забрали Вуэньтрэ. Что ты пообещал отдать своему Богу в обмен на душу Воавр?
— Мой Бог не берет мзду, Ляйне. — Монах утомленно прислонился спиной к сосне.
Лопарь прижал к себе девицу. Она перестала отрыгивать воду и дышала ровно.
— Воавр, ты жива, — говорил он, гладя ее влажные волосы. — Аччи сказал правду. Я больше не отдам тебя Кипчульдышу.
— Ты храбрый, Ляйне. Только зачем грозил нойду наслать на него упырей-равков? Ты что, умеешь колдовать?
— Каждый саами умеет чуть-чуть киковать, — горделиво сказал лопарь.
— Тебе придется забыть про это чуть-чуть, — вздохнул монах. — Иначе с твоей Воавр случится беда... и она умрет уже по-настоящему. Господь не берет мзды, но и милость свою напрасно не расточает.
Ляйне заглянул в открытые глаза девушки, смотревшей на него доверчиво и непонимающе. В ней еще действовал дурман.
— Скажи своему Богу, аччи: лопин обещает никогда не киковать.
— Это ты сам Ему скажи.
Тишину бора вспорол треск палых веток и шелестенье подлеска. То ли зверь, то ли человек пробирался сквозь густой высокий малинник. Не успев дать ход мысли о хозяине леса — медведе, они услышали бормотанье. Человек разговаривал сам с собой, заплутав.
— Васята! — узнал его голос Феодорит. — Ты зачем там бродишь?
Алтарник ломанулся, как лось, сквозь кусты на зов.
— Вас ищу, отче. Сбежал я от Палицына-то, в воду как есть сиганул. Они уж на карбасах обратно идут... А то думаю, вдруг лопин на нашего отца дьякона осерчает да не возьмет его к себе в лодку, покойницу свою повезет...
Голос Васяты падал, пока совсем не упал. Парень в ужасе смотрел на девицу, которая хоть и была еще иссиня-бледной, но глядела вовсе не по-покойницки.
— Отче... так ты это... ты что же... Она ж сколько под водой пробыла... Я сам видел. Мертвую он со дна поднял!..
Монах восстал с земли.
— Бог с тобой, чадо. Не говори лишнего-то.
— Это что ж... — Васята его не слышал, переживая потрясение. — Ты ее из мертвых воскресил, отче?! Как пророк Илья в Писании — сына сарептской вдовицы? ... Как у игумена Сергия в житии — умершего отрока?!
— Васятка, — ласково и будто бы стыдливо попросил Феодорит, собрав широкий лоб складками, — не говори про девицу никому. Не то Афанасий Иваныч в расстройство придет да разгневается невзначай.
— Да что ж, анчутка ему, что ли, в квас нагадит или хорь бешеный покусает? С чего ему гневать-то, отче? — изумлялся алтарник.
— С того, что ему девица мертвой нужна. Чтоб нойду казнью грозить за душегубство.
— А зачем? — в оторопи мигнул Васята.
— То уже не наше с тобой дело, — со вздохом подытожил монах.
* * *
Меха лежали грудами на полу, висели по стенам на крючьях связками сороков. Серебристые, дымчатые, вороно-черные, рыжие, бурые, снежно-белые и с прожелтью: куницы, бобры, белки, лисицы, песцы, горностаи. Кандалажский подьячий Тормасов по-хозяйски ступал в рухлядной клети, уверенно выхватывал из груд шкурки редких окрасов. Как лавошный купец, растягивал мех на руках перед дивящимся Палицыным, подставлял к свету, чтобы явить все выгоды и достоинства: блеск, густоту, переливы.
— Богатый ты человек, Федот Пахомыч. На каких сокровищах сидишь.
— Не мое богатство — великого князя казна.
— Нешто не случается казне малых убытков? — со смыслом усмехнулся Палицын.
— Как сказать, Афанасий Иваныч, как сказать... — Тормасов бегло взглянул на него. — Бывает, мыши попортят либо сырость на море побьет. Бумага-то всякие беды стерпит. Государю убыток, а нам — грех. Да ведь не щадя живота службу тянем на краю земли, в диких скалах. Потерпит, чай, казна-то грехи наши?
— Потерпит...
В сенях за дверью шумнули голоса. Сторожа не пускала кого-то, препиралась. Палицын вышел сам.
— Скверное дело, боярин! — взволнованно доложил дворский. — Не усмотрели за колдуном...
— Что?! — рявкнул Палицын.
— Ты не сомневайся, боярин, — стал оправдываться служилец, — приставы денно и нощно стояли, глаз не смыкали... Так и теперь стоят, — растерянно добавил он и потянулся двоеперстием ко лбу.
До узилищных подклетей от рухлядных был всего один сенной переход и лестничный спуск. Камора, где держали лопского жреца, была растворена настежь. Один сторожевой и впрямь стоял на месте. Таращился в противоположную стену, едва приметно покачивался и смотрелся совершенным истуканом. Палицын сгоряча приложил его кулаком по уху. Пристав свалился как деревянная кукла — оцепеневшее тело легло прямо, не согнувшись.
В клети Афанасий узрел второго. У ног служильца, обратившегося в столп, стояла миска с похлебкой, уже остывшей, затянутой коркой рыбьего жира. Лопаря в каморе не было.
— Искать! Прочесать дом и двор!.. Всю Кандалуху мелким гребнем шерстить! — со странным спокойствием холодно сыпал приказы двинский управитель. — На реке смотреть, проверить причалы и карбасы...
Он продолжал отдавать распоряжения, а чутьем понимал, что никакие меры не помогут ему вернуть поганого жреца. Что бессмыслен был его разговор с нойдом и угрозы суда, обещания мучительной смерти на колу или в огне — за службу дьяволу и разбойное убийство девки. Тому, кто приручил бесов, нипочем людские законы и угрозы.
Палицын почувствовал, как сжимается сердце... увидел почти упершуюся ему в грудь руку ватажного атамана Хабарова. Вновь, как тогда, ощутил ледяное прикосновение смерти.
Стряхнул наваждение. Хабаров сам давно мертв.
Но впервые он осознал, что не хочет исполнять дело, которое поручил ему князь Глинский...
5
Ледяной ветер с Варяжского залива дул пятый день. Полуношник, как зовут его поморы, вздымал волны, сдувал на скалы летящих птиц, срывал тресковую ловлю в море, загонял людей в их убогие жилища. Хорошо было только оленям на чигоре — летнем прибрежном пастбище, огороженном старыми разлапистыми стволами сосен. Ветер уносил тучи гнуса, не давал мухам-вертелам откладывать в оленях свое потомство, которое, народившись, дырявит им шкуры.
Но сийт на Паэсйок, она ж Паз-река, жил своей жизнью, добродушно пережидая сердитое настроение бога ветра Бьег-олмая. Уходили и возвращались охотники, жены чинили сети и отправлялись на реку ловить семгу, дети ползали по скалам, собирали птичьи яйца, гагачий пух. И глава рода нойд Леффьк не сидел без дела. Подходя к погосту, Митрофан опять услыхал отрывистый говор бубна.
