Не ожидая ответа, он погреб к устью протоки.
— Третьяк!
Четверо служильцев выпрыгнули из карбаса и побежали по мелководью за лопской лодкой.
— Стоять, леший, тпру-у!
Выдернули весла, сгоряча навесили лопину оплеух и сбросили в воду, лодку закинули на берег.
— Без приказу не суйся вперед начальства.
Зачалили карбасы, потоптав прибрежную поросль. Рассыпались у подножья вараки, вздымавшей на себе редколесье. Палицын с несколькими людьми полез в гору. Остальным велено было огня не разводить и ублажать голодное брюхо всухомятку. Мокрый Ляйне, монах с четками и проворный Васята тоже вскарабкались на вараку, засели в кустарнике.
Святое озеро раскинулось как на ладони. Оно было сплющено с боков лесными берегами и тянулось далеко за окоем, вроде долгого речного плеса. В полуверсте от вараки посреди озера торчал ладный островок — ровный, круглый, с тремя темными вековыми елями и россыпью валунов.
На островке были люди. Перед елями горел огонь, в котле что-то варилось. У костра на камне сидела лопарка в длинной рубахе из белого полотна, явно выменянного у поморов. Две другие лопарки чесали гребнем ее длинные светлые волосы и украшали.
— Воавр! — вытянул руку Ляйне. Потом показал на мужика в пестро расшитой рубахе-юпе, возившегося с лодкой на берегу. — Нойд Кипчульдыш.
На рябистой глади озера вокруг островка передвигались кожаные суденки лопарей. Их было меньше десятка. Рыбаки уже начали вытягивать из воды сети. Обрядовый праздничный лов происходил в молчании — вода и ветер не доносили ни слова.
— Накроем идольских служителей, боярин! — сверкая глазами, заторопил Палицына Васята.
— Чем накрывать будешь, босота? — ухмыльнулся Третьяк. — Кадило-то не прихватил.
Готовое вырваться из глоток ржанье остановил взглядом Палицын.
— Ждать, — коротко велел он.
Оставив на вараке сторожу, Афанасий спустился к берегу. Сжевал поднесенные пироги, запил пивом. Скинул в траву кафтан и растянулся. Скоро стал похрапывать.
На верхушке горы изнывали от бездействия лопарь Ляйне и помор Васята Михайлов.
— Отче, молишься?
— Молюсь, чадо.
— А чего ждем-то, знашь?
— Когда совершится беззаконие.
...Алтарник первым кувырком слетел с горы.
— Боярин! Нехристи девку повели на заклание! Сейчас убивать начнут!..
Он тормошил спящего, пока тот не отпихнул его кулаком в грудь. Палицын, зевая, не торопясь отправился на гору. Навстречу ему спускался Третьяк.
— Плыть же надо!.. — растерянно проговорил Васята. — Остановить их. Утопят ведь девку...
— Тебе что за печаль, Васька? — окликнули его служильцы. — Велика беда, язычницу к бесам отправят. Нешто они люди, лопяне твои, топором тесаные? Колдуны-то небось их из камней делают.
— Эх вы, — кисло укорил алтарник. — Сами вы нелюди.
И не зная, куда пойти, за что браться, он сел в траву, закручинился.
Афанасий Иванович с Третьяком наблюдали с горки, как нойд привязывает лежащую в лодке девицу и обкладывает ее камнями. Лопарка не противилась и казалась неживой.
— Женки ее зельем дурманным из котла опоили, — пояснил Третьяк.
Прочие лопари стояли полукругом на берегу острова и тянули песню. Ее обрывки ветер носил над озером, забрасывал на вараку.
Нойд спихнул в воду лодчонку, увитую водорослями и кувшинками, сам прыгнул в другую. Жертва плыла впереди — узкое, как гроб, особо сшитое для ритуала суденко толкал жрец. Позади нойда работал веслами гребец.
— Эй, паря, — позвал Палицын служильца, — беги вниз, пусть наготове будут... А где этот... лопский жених? — спросил он Третьяка.
Ни лопаря, ни монаха на горке не было.
— И на берегу их нет.
— Сбежали!.. — походный голова выругался.
— Да вон же они, Афанасий Иваныч! — задохнулся от возмущения Третьяк.
На расстоянии полета стрелы от вараки неслись из лесу к воде оба беглеца, нахлобучив себе на головы кожаную лодку. Пробравшись через высокие травы, опрокинули ее на воду, быстро забрались. В руках монаха заходили ходуном весла.
— Через лес путь скоротали, — объяснил и без того ясное Третьяк. — Задери их безрогая корова.
Лодка жреца тем временем остановилась. Нойд перегнулся через борт и ножом прорезал кожаное днище посудины, в которой лежала жертва. На отчаянные и грозные вопли Ляйне он не обращал внимания. Даже не повернул головы.
Молодой лопарь от страха за девушку чуть не прыгал в своей лодке, отчего та хлебала воду и мало не опрокидывалась.
— Не успеет, — заключил Третьяк, азартно следя.
— Они же боятся своих колдунов, — заметил Палицын. — А этот орет, будто готов сейчас шею волхву свернуть.
Спасти лопарку уже никто бы не смог. Жертвенная лодка быстро погружалась в воду, а Ляйне и монах были еще далеко.
— Пора, Третьяк. Мой черед. — Палицын поднялся.
Нойд Кипчульдыш стоймя смотрел на круги, расходившиеся там, где озерным духам была принесена жертва.
Ляйне, отчаявшись, скинул каньги, прыгнул в воду и поплыл. Через три десятка саженей в воздухе дернулись его босые ноги — лопарь нырнул на глубину.
— Ты не остановишь этим зарю крещения твоей земли, Кипчульдыш, — крикнул по-лопски Феодорит. — Часть твоего народа уже захотела облечься во Христа. Тебе нечего противопоставить этому кроме смерти.
— Без своих богов мой народ умрет! — с плохо скрытой яростью ответил нойд. — А первым будет предатель, который привел чужака и врага на Сейдъявр. Уходи, черный жрец, пока тебя не покарали водяная дева Аккрува и хозяин рыб Инару.
Вынырнул Ляйне, громко хватая ртом воздух. Его голова оказалась поблизости от лодки нойда. Гребец толкнул весла, и Кипчульдыш, как хищная птица, накрыл собой пловца. Обхватив его горло, нойд душил парня.
— Остановись, злодей, — вскричал монах, вытянув длань, — или не видишь силу, которая перемелет твое призрачное всесилие?!
По озеру плыла кандалакшская четырехкарбасная рать. На носу переднего карбаса, упершись сапогом в борт и положив ладонь на рукоять сабли, стоял двинский управитель Палицын.
Замешкав от грозного зрелища, нойд поплатился. Ляйне, исхитрясь, ухватил его за загривок, кувырком бросил через себя. С коротким воплем Кипчульдыш рухнул в воду. Парень, отдышавшись и выдернув клинок из ножен на поясе, снова нырнул.
...Афанасий Палицын был доволен исходом. Напуганные лопари, сбившись в робкое стадо, не думали сопротивляться, да и оружия у них не оказалось. Отсыревшего, жалкого с виду колдуна служильцы без помех взяли на острове под локти и сволокли в карбас. Монах и лопин-проводник, хотя мешались под ногами, но испакостить чисто сделанное дело не сумели. Теперь кудесник в полной его, Афанасия, власти. Краем глаза походный голова видел, как нырявший лопарь все же выудил со дна утопленную девку, сложил ее в лодку к чернецу и плыл к лесному берегу, держась рукой за борт. Посылать за ними карбас Палицын не стал.
— По слову государя великого князя и властью двинского наместника князя Глинского беру за приставы душегуба, разбойника и зловредного волхва Кипчильдышку, о чем объявляю вам, московским данникам... Васька, перетолмачь иродам!
Васята перетолмачил. После же попросил дозволения сплавать на берег, к отцу дьякону, узнать, не нужна ли какая помощь. Палицын не позволил — другого толмача под рукой больше не было.
А под кровом леса брел не разбирая пути лопарь Ляйне с тяжкой ношей на руках. В длинных мокрых волосах Воавр заплелись водоросли, рубаха облепляла все выпуклости юного девичьего тела, на белом, как высокая луна, лице застыла страшная полуулыбка утопленницы. Ляйне боялся смотреть на нее: это было не лицо Воавр. В мертвое тело вселился дух злой проказливой водяницы Сациен...
— Куда ты несешь ее, Ляйне? — по пятам за ним шел монах.
— Твой Бог не спас мою Воавр, аччи. Зачем ты пришел к нам в сийт? Это все из-за тебя и твоего Бога... Не ходи за мной. Я буду прощаться с ней.
— Отдай мне тело, пока еще не поздно, Ляйне. Девица жива.
