Кто-то, кто знает мои приемы. Кто умеет обращаться с Вихрем. Кто напевает мелодию, которую слышали только я и Элиана. Я открыл глаза. Посмотрел на браслет. Он мерцал — тускло, но ровно.

— Кто ты, Селения Романдэ? — спросил я в пустоту.

Ответа не было.

На следующий день я выехал в Академию.

Официальная причина — проверка подготовки новобранцев, инспекция учебного процесса. Настоящая — разговор с человеком, который, возможно, знал больше других.

Магистр Орландо принял меня в своем кабинете — тесной комнате, заставленной книгами, артефактами и свитками. Старик выглядел именно так, как я помнил его по прошлым визитам: седая борода, выцветшие голубые глаза, спокойное, почти безмятежное выражение лица.

— Ваша светлость, — он поклонился. — Какая честь. Чем обязан?

— Селения Романдэ, — сказал я без предисловий. — Вы проводили ее диагностику после болезни.

Он не удивился. Будто ждал этого вопроса.

— Проводил, ваша светлость.

— И что вы увидели?

Он помолчал. Подошел к окну, посмотрел на серое небо.

— Я увидел то, что не мог объяснить, — сказал он наконец. — Ее резерв был пуст. Совершенно. Как у новорожденного. Но при этом она выпустила мощный магический импульс — черпая ману не из себя, а из окружающей среды. Это редкая способность. И очень опасная. И она появилась внезапно, после болезни, которая должна была убить ее.

— Вы знаете, почему это произошло?

Он повернулся ко мне. Выцветшие голубые глаза смотрели пристально, изучающе.

— Я не знаю, ваша светлость. У меня есть только догадки.

— Какие?

Он снова помолчал. Потом сказал:

— Иногда душа помнит то, что забыло тело.

У меня перехватило дыхание.

— Что это значит?

— Это значит, — он говорил медленно, тщательно подбирая слова, — что бывают случаи, когда человек переживает нечто настолько сильное, что его душа меняется. Становится другой. Или… возвращается к тому, чем была когда-то.

— Вы говорите о перерождении? — спросил я. — О магии душ?

— Я не говорю ничего конкретного, ваша светлость, — он покачал головой. — Это только догадки. Старческие фантазии. Не более.

Я смотрел на него. Он знал больше, чем говорил. Я видел это по его глазам, по тому, как он избегал прямых ответов, как тщательно подбирал слова.

— Вы боитесь сказать мне правду, — сказал я.

— Я боюсь сказать то, в чем не уверен, — ответил он. — Правда — опасная вещь, ваша светлость. Иногда она разрушает больше, чем ложь.

Я встал. Подошел к двери. Остановился.

— Еще один вопрос, магистр.

— Слушаю.

— Вы знали мою жену? Элиану Де Жамбер?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Нет, ваша светлость. Но я слышал о ней. И, судя по тому, что слышал… она была необыкновенной женщиной.

Я кивнул и вышел.

Обратный путь в Опальные Земли занял два дня. Я ехал один, без сопровождения, и думал. Думал о том, что сказал Орландо. О душе, которая помнит то, что забыло тело. О браслете, который светится рядом с ней. О Вихре, который признал ее. О приемах, которых она не могла знать. О песне, которую она не могла слышать.

Слишком много совпадений. Слишком много для одного человека.

Я не верил в магию душ. Не верил в перерождение. Это были сказки для детей и утешение для тех, кто не мог смириться со смертью.

Но я также не верил в то, что Элиана могла предать меня. А я поверил. И убил ее. Может быть, я ошибался тогда. Может быть, ошибаюсь и сейчас.

Я вернулся в замок поздно ночью. Прошел в свой кабинет, запер дверь. Достал из ящика стола старый, потертый медальон — единственное, что осталось у меня от Элианы, кроме браслета. Внутри была миниатюра — ее портрет, написанный придворным художником за месяц до смерти.

Я смотрел на ее лицо. Изумрудные глаза, черные волосы, дерзкая улыбка. Она была прекрасна. Она была живой. Она была моей.

А потом я подумал о Селении. О ее голубых глазах, которые иногда, в определенном свете, казались почти зелеными. О ее движениях — плавных, уверенных, знакомых до боли. О том, как она смотрит на меня — не со страхом, не с подобострастием, а с чем-то другим. С чем-то, что я не мог понять.

С тем же, с чем когда-то смотрела Элиана.

Я захлопнул медальон. Убрал в ящик. Встал, подошел к окну.

Я пытался убедить себя, что это просто расследование. Что мной движет долг инквизитора — найти правду, разоблачить ложь, покарать виновных. Но в глубине души, там, где я прятал даже от самого себя то, что осталось от человека, которым я был когда-то, я знал, что это не так.

Дело было не в долге. Дело было в ней.

Я встал, подошел к окну. Ночь была темной, беззвездной — обычная ночь в Опальных Землях. Где-то там, в гостевом крыле, спала она. Или не спала — так же, как я.

Я вспомнил тренировку несколько дней назад. Я атаковал жестко, не щадя, проверяя ее пределы. Она уходила, блокировала, контратаковала и в какой-то момент я поймал ее. Захватил со спины, прижал к себе, блокируя оба клинка.

Она замерла. Я тоже.

Ее спина прижималась к моей груди. Я чувствовал, как бьется ее сердце — быстро, сильно, как у загнанного зверя. Чувствовал жар ее тела даже сквозь одежду. Чувствовал запах — не духов, не мыла, а ее собственный, живой, теплый запах, от которого у меня помутилось в голове.

Она пахла летом. Свежей травой. Ветром над полем. Чем-то родным, забытым, невозможным.

Я должен был отпустить ее. Должен был оттолкнуть, сделать шаг назад, вернуться к бою. Но я не мог. Стоял, прижимая ее к себе, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Что-то, что я строил четыре года. Стена, которой я отгородился от всего мира, от всех чувств, от самой возможности снова чувствовать.

Она пошевелилась. Попыталась высвободиться. Ее бедра коснулись моих — случайно, едва заметно, но этого хватило, чтобы по моему телу пробежала дрожь.

— Отпустите, — сказала она. Голос был ровным, но я слышал, как он дрогнул. Чуть-чуть. Самую малость.

Я отпустил. Отступил. Отвернулся, чтобы она не видела моего лица.

— На сегодня достаточно, — сказал я. — Свободна.

Она ушла. А я остался стоять на плацу, глядя в серое небо и пытаясь понять, что со мной происходит.

Я хотел ее.

Не как солдата. Не как ценного бойца. Не как загадку, которую нужно разгадать. Как женщину. С той самой, первобытной, неконтролируемой жаждой, которую я не испытывал ни к кому после смерти Элианы.

Это было неправильно. Это было предательством. Элиана была моей женой, моей любовью, моей жизнью. Я убил ее, поверив лжи, и с тех пор поклялся себе, что никогда больше не позволю себе чувствовать. Ни к кому.

И вот — она. Селения, девчонка, которая появилась из ниоткуда. Которая знает мои приемы. Которая поет песню, которую слышали только мы двое. Которая смотрит на меня так, будто знает меня всю жизнь. Которая пахнет летом. И от одного ее запаха у меня кружится голова.

Я провел рукой по лицу. Пальцы дрожали. Браслет на запястье горел — ярко, тепло и требовательно. Он реагировал на нее. Всегда реагировал. С первого дня. И я не понимал, почему. А может, понимал. Может, просто боялся признаться себе.

Внизу, во внутреннем дворе, горел одинокий фонарь. И под ним стояла Селения. Смотрела на мое окно. Я замер. Она не могла видеть меня — в кабинете было темно. Но она смотрела. А потом развернулась и пошла прочь, растворяясь в ночи.

Я смотрел ей вслед, пока ее силуэт не исчез за углом. Браслет на запястье горел.

— Кто ты? — прошептал я в темноту. — Кто ты, Селения Романдэ?

Ответа не было. Только ветер выл за окном, да браслет гудел, будто пытаясь что-то сказать.

Я не спал и эту ночь. Сидел в кресле, смотрел в темноту и думал. Орландо сказал: «Душа помнит то, что забыло тело». Если это правда… если есть хотя бы крошечная вероятность, что это правда…

Я не позволял себе додумать эту мысль. Боялся надеяться. Боялся снова ошибиться. Боялся, что если позволю себе поверить, а потом окажется, что это не так, я не переживу.