Астур бежал к ним — измазанный в крови и пыли, с сияющими глазами, будто только что выиграл бой всей своей жизни. За его спиной на площадку опустились трое крылатых мужчин.

Драконы.

Они приземлились тяжело, уверенно, и от их приземления земля под ногами будто содрогнулась. Солнце вспыхнуло на крыльях, отражаясь холодными бликами.

И вдруг — движение.

Краем глаза она заметила, как один из измененных подкрадывается сзади — слишком тихо, слишком близко.

Она вскрикнула.

Самый мощный из драконов — темный, с широкими плечами и тяжелой шеей — резко развернулся и издал низкий, раскатистый рык. Не яростный. Приказной.

Измененный замер на месте, будто натолкнулся на невидимую стену. Припал к земле. Задрожал.

Лили растерянно моргнула.

— А?.. — вырвалось у нее.

— Мы нашли способ подчинить особо агрессивных, — запыхавшись, сообщил Астур. В голосе его звучала гордость мальчишки, впервые доказавшего свою силу. — Не у всех выходит. Но у Ноктара получается давить… авторитетом. Так что считайте — он их папочка!

Ноктар — тот самый темноволосый дракон — медленно повернул голову к Астуру. Его взгляд был тяжелым и спокойным.

— Астур, — произнес он негромко.

И в одном слове звучало больше силы, чем в любом крике.

Астур мгновенно стушевался, но все равно светился от восторга, но потом заметил за ее спиной Ра’карна и всю веселость, как рукой сняло.

К ним подошел второй дракон — высокий, с волосами, отливающими рыжиной. Его взгляд сразу остановился на Ра’карне — внимательный, оценивающий, холодно-профессиональный.

— Как командир? — коротко спросил он, кивнув в сторону дракона.

Лили повернулась вслед за его взглядом.

И снова увидела то, что старалась не замечать. Изломанные крылья. Тяжелое дыхание. Кровь, стекающую по чешуе.

— Почему он не превращается? — спросила она, и голос предательски дрогнул.

Она даже не заметила, как сильнее прижала к себе Графа. Тот жалобно мяукнул, и она тут же ослабила хватку, виновато проведя ладонью по его спине.

— Повреждения сильнее, чем может выдержать человеческая форма, — спокойно ответил рыжеволосый. — Если он обратится — тело не выдержит. Он побудет таким некоторое время… и желательно его не перемещать.

Она осталась рядом с Ра’карном тогда — сразу, не отходя ни на шаг, будто одно ее присутствие могло удержать его здесь.

Первые сутки она почти не спала. Сидела рядом, касалась чешуи, слушала дыхание — медленное, неровное — и каждый раз, когда оно на секунду задерживалось, сердце болезненно сжималось. Она говорила с ним тихо, почти шепотом, рассказывая обо всем подряд — о том, как вокруг ставят палатки, как Астур носится по двору, как люди спорят о том, где искать вход в лабораторию. Говорила просто чтобы он слышал ее голос и знал, что она его ждет.

На второй день запах дыма и лекарственных трав стал привычным. К ранам Ра’карна подходили другие — осторожно, молча, работая быстро и уверенно. Они наносили мази, укрепляли сломанные участки крыльев, накладывали повязки между пластинами чешуи, а Лили держалась рядом, подавала все, что требовалось, стараясь быть полезной хоть чем-то. Когда работы заканчивались и вокруг становилось тише, она доставала бумагу и начинала рисовать — сосредоточенно выводя линии изумрудного дракона. Не израненного, не сломленного — сильного, мощного, опасного. Живого. Она рисовала снова и снова, пока пальцы не начинали дрожать.

К третьему дню лагерь обрел форму. Недалеко от разрушенных стен выросли палатки, натянули тенты. Люди двигались вокруг нее, говорили, спорили, иногда даже смеялись — жизнь медленно возвращалась туда, где совсем недавно стоял запах смерти. В те редкие часы, когда она отходила от Ра’карна, она все равно ловила себя на том, что мысленно считает его вдохи.

На четвертый день к усталости добавилось другое — тяжелое, вязкое ожидание. Время будто растянулось и стало густым, как смола. Граф все еще спал, свернувшись рыжим клубком, и его неподвижность тревожила почти так же, как молчание дракона. В тот день слова все чаще вырывались сами. Она склонялась ближе к морде Ра’карна, касалась чешуи и тихо говорила, чтобы он даже не думал умирать — потому что она еще не ответила на его предложение, потому что у них впереди слишком много всего: дом, путешествия, споры, смех… будущее, которое они могли построить.

К пятому дню руки начали действовать сами — привычно, уверенно. Она уже не задумывалась, когда перевязывала раны, разбирала травы или разводила огонь. Работа стала спасением — способом не позволять страху захватить мысли.

Запах заживляющей мази ударил в нос сразу, как только Лили открыла банку. Резкий, травяной, с горечью смолы и терпкой металлической ноткой — запах, который за последние дни стал таким же привычным, как запах дыма или пыли. Томми сидел перед ней, упрямо поджав губы, и протягивал руку, стараясь выглядеть храбрым, хотя пальцы все равно дрожали.

— Терпи, герой, — вздохнула Лили, стараясь звучать строго.

Губы все равно дрогнули — злиться на них по-настоящему не получалось. На предплечье тянулась тонкая, но глубокая царапина — неровная, будто оставленная когтем. Края уже начали краснеть, и это тревожило ее больше всего. Она не знала как раны от когтей измененных могли повести себя.

Рядом стоял Джимбо — бледный, напряженный, сжатый так, будто готов был принять на себя всю вину. Он молчал, только время от времени поправлял очки и косился на руку друга, будто проверяя, не стало ли хуже.

Лили осторожно распределяла мазь по коже, стараясь не задеть лишнего. Томми зашипел сквозь зубы, но не отдернул руку.

— Вы были в лазарете, — тихо сказала она.

Томми виновато опустил голову.

— Мы просто… хотели посмотреть… — пробормотал он. — Он же там один…

Лили медленно выдохнула. Перед глазами на мгновение всплыло другое — не эта рана, не испуганные лица перед ней, а тот день, когда она впервые услышала, что мальчики пропали. Тогда сердце будто провалилось куда-то вниз, и она до последнего надеялась, что все окажется глупой детской выходкой — что они просто убежали, спрятались, заблудились.

Но как выяснилось — эксперименты начали проводить и на детях.

Сейчас перед ней стоял Томми — живой, испуганный, но целый. Рядом — Джимбо, напряженный и серьезный не по годам. И от этого внутри становилось чуть легче.

Она была рада, что двое из троих почти не пострадали.

Но стоило вспомнить Рами — и облегчение сразу гасло. Перед глазами снова вставала его рука, покрытая темной чешуей, мутный взгляд и тяжелое дыхание. Чешуя уже покрывала часть его предплечья — темная, шероховатая, местами плотная, как броня, а на кончиках пальцев временами проступали когти. Правая сторона тела менялась медленнее, будто что-то внутри все еще пыталось удержать его человеческим.

Ее сердце болезненно сжалось.

Она не знала, сколько времени понадобится, чтобы вернуть его обратно. Но знала одно — бросать его она не собиралась. Ни за что.

— Он… он нас почти узнал, — тихо сказал Джимбо, наконец нарушив молчание.

Лили замерла на мгновение.

— Почти?

— Сначала посмотрел… как раньше, — мальчик сглотнул. — А потом будто забыл.

Тишина повисла тяжелая.

Она осторожно закончила наносить мазь и начала перевязывать руку, аккуратно затягивая бинт.

— Он не один, — сказала она тихо. — Там дежурят стражи и лекари. И Ноктар рядом.

Томми насупился.

— Только Ноктару не говорите… — пробормотал он. — Он нас больше не подпустит.

Лили невольно хмыкнула. Этот молчаливый и с виду опасный дракон взял Рами под свою защиту почти сразу, и она радовалась этому куда больше, чем показывала. После всего, что случилось, мальчику нужен был кто-то сильный рядом — тот, кто не испугается перемен в его теле и удержит его, если зверь внутри возьмет верх.

Она затянула повязку и подняла взгляд на мальчиков.

— Слушайте меня внимательно, — сказала она уже строже. — Если вы еще раз полезете туда без разрешения — я скажу Ноктару сама.