— Успокойся, — сказал я и протянул сигарету. Дал прикурить. Хорст нервно затянулся. И на выдохе, выпуская клубы дыма заговорил:

— Нет, ты посмотри на него! Помнить какую-то бабенку с парохода из рассказа, но так быстро забыть, как другая бабенка, более реальная, ему об голову вазу разбила. Кики, мать его...

— Ты-то чего завелся? — спросил я. Наверное Хорст сам забыл, как недавно просил вправить Чарли мозги, потому что с ее алкогольной зависимостью и распутной жизнью «нужно что-то делать».

— Ему жаль ее, Харди, — отвечал Хорст. — Жаль, слышишь? Он чувствует вину. А знаешь, чем это опасно? Чарли щелкнет пальцем, и он снова окажется у нее под каблуком. Ее ему жалко, а Анну и малышку нет! А как же? Шарлотта страдает!..

— Тебе какое дело? У тебя жена беременна. Позаботься лучше о ней.

Хорст шумно выдохнул дым, как дракон:

— Как, какое дело? Во-первых, Хельга — моя крестная дочь, и я ее в обиду не дам. Во-вторых, Харди, ты рос с отцом и матерью. А мой папаша вот так же бегал. Знаешь, каково это, увидеть своего отца на улице, но подойти к нему нельзя, потому что он с другой семьей? Он с ними проводит выходные, праздники… Моя мать прожила бы дольше, если бы не вот такой же бесхребетный мученик.

— Ну, обстоятельства бывают разные...

— Последствия одинаковые! Страдают дети. По-настоящему страдают, потому что взрослые разобраться не могут, чего они хотят. Это несправедливо, а меня обычно трясет от несправедливости... Ладно, ты прав, старик. Поживем — увидим… Слушай, что там за шум?

В самом деле, в коридоре началась какая-то суета, снизу раздались громкие голоса. Мы с Хорстом вышли на лестничную площадку и увидели в холле "важного гостя", о котором шепнула Анна.

Барон Александр фон Клесгейм стоял, как обычно, вылощенный, одетый с иголочки. Он не обращал внимание на тот ажиотаж, который вызвало его появление, и спокойно помогал снять шубку своей спутнице — юной красавице с точеной фигуркой, оливковой кожей и копной жгуче-черных волос.

Хорст присвистнул. Алекс лениво распахнул объятия перед Кристианом и Анной:

— Дорогие мои, мне нет прощения! Я не успел прибыть в Петерскирхе вовремя. Но у нас были на то причины...

— Зато ты успел к праздничному обеду! — весело ответил Кристиан.

— О, это главное! — рассмеялся Алекс. — Позвольте представить — Лаура, мой хороший друг. Она — итальянка, и пока стесняется говорить по-немецки...

Мы с Хорстом переглянулись. Опоздал, как же! Просто в церкви невозможно было бы обставить свой выход и появление новой пассии с таким вниманием и блеском.

Тем временем Алекс взял руку спутницы и поднял, словно всем показывая сверкающее бриллиантовое кольцо на ее пальце.

— ...Зато синьорина Лаура умеет разговаривать на языке, понятном каждому — языке музыки, — пропел Алекс. — Она прекрасная пианистка. Мы только вернулись из Базеля, где Лаура заключила контракт с самим Мартином Беком! У него были некоторые варианты, но прослушав ее он был потрясен профессионализмом и мастерством. Думаю, в качестве извинения синьорина сыграет нам что-нибудь, неправда ли? Tesoro, spero che ti divertirai oggi e ci suonerai? Saremo felici!

Девушка улыбнулась очаровательной жемчужной улыбкой и кивнула.

— Bellissimo!.. А теперь ведите нас к виновнице! — воскликнул Алекс, и продемонстрировал большую золотую коробку с бантом. — Я хочу одарить мою маленькую царицу!

После обеда гости собрались в гостиной перед небольшим кабинетным роялем. Барон пел, его итальянка ему аккомпанировала. Среди слушателей я не нашел только Алесю.

Оказалось, она снова сидела в детской, качала колыбель и что-то напевала. Пол скрипнул под моей ногой, и Алеся обернулась, приложив палец к губам.

— Вот ты где. Я тебя ищу по всему дому. Что ты здесь делаешь? Там внизу настоящий праздничный концерт. Слышишь? — вполголоса спросил я и прислушался. Даже до второго этажа доносилось надрывное: "A voglio bene, 'a voglio bene assaje!.."[130]

— Слышу, — сухо ответила Алеся. Она выглядела напряжённой. Брови были нахмурены, губы плотно сжаты, плечи опущены.

— Все хорошо? — спросил я.

— Да, — сказала Алеся, но голос ее говорил об обратном.

Я задал еще несколько вопросов, но на все получил такие же односложные ответы. Алеся не хотела пробовать десерт, не хотела танцевать со мной, не хотела говорить.

— Малышка, открою тебе маленький секрет, — сказал я, поняв, в чем дело. — Если ты расстроилась из-за итальянской обезьяны, то, видишь ли, это была показательная казнь. Да, да. Алекс перехватил твой швейцарский контракт не потому, что она талантливее, а чтобы тебя позлить. Показать, что ты потеряла. Что если бы ты стала его любовницей, играла бы сейчас на ее месте, в бриллиантах и шубке.

— При чем тут любовница и контракт в Швейцарии? — помолчав, спросила Алеся. Я все-таки попал в точку.

— А ты думаешь, эти два блюда подаются отдельно?

— Не знаю, — подавленно ответила Алеся и потерла виски. — Знаю, что не хочу, чтобы мой ребенок родился здесь, в Германии, чтобы с детства он рос в страхе и животной ненависти к другим народам. Этот контракт был моим шансом...

— Скорее мечтой. Довольно рискованной. Одна, в чужой стране, без друзей, родных, с фальшивым именем и ребенком на руках. Это безумие!

Алеся глубоко вздохнула и опустила глаза:

— Александр заверил меня в своей преданности... Еще в Вассеррозе я сказала ему, что не люблю его, а даже если бы любила, то никогда не стала бы любовницей женатого мужчины. Он принял это, поклялся, что будет ждать. Как на друга, я могу положиться на него в любой сложной ситуации...

— Ему красиво солгать так же легко, как тебе сыграть гамму, — усмехнулся я.

— Но он же помог тебе с лечением! Бескорыстно!

Алеся встала, охватив себя руками, подошла к окну, потом снова пересекла комнату, словно не находя места.

— Если так надеялась на него, почему не уехала? Зачем пришла ко мне тогда ночью? — спросил я.

— Во-первых он поставил условие, что я должна сделать аборт. А ехать одной? Сам сказал, чужая страна, чужие люди... И тебя стало жаль, когда услышала про яму, что работаешь в аду, что любишь меня и хотел бы многое изменить... Последнее, чего я хочу, чтобы ты снова вернулся к морфию.

Алеся запнулась, вдруг поморщилась, положив руку на живот. Я подошёл к ней и помог сесть на диван.

— В чем дело? — спросил я.

— Живот схватывает иногда, и поясницу тянет. Флори говорит, это нормально...

Алеся выдохнула, убрала руку, как будто боль отпустила, но с той же горечью прошептала:

— Я запуталась, Харди... Не знаю, что мне делать, кому доверять...

Я погладил Алесю по плечу и улыбнулся. Я был доволен. Алекс отступил от Алеси, а у нее самой открылись глаза на благородство австрийского аристократа, и теперь она, растерянная и расстроенная, зависела от меня, ждала совета.

— Сама судьба хочет, чтобы ты осталась здесь, в Германии, со мной, — сказал я. — Смирись. Так будет лучше. Пойми, ты нужна мне, а я нужен тебе. Мы нужны друг другу. Я не оставлю тебя, тем более сейчас.

— Знакомые слова, — усмехнулась Алеся и кольнула: — "...И как мужчина, я приму любое решение женщины".

— Послушай, если ты про случившееся тогда, в моем кабинете, да, я немного вспылил. Но ты тоже не ангел! Что ты наговорила мне при последней ссоре? И я простил тебя.

— Я тоже многое тебе простила, Харди! — с чувством ответила Алеся. Ее голос разбудил ребенка. Девочка запищала, и Алеся опрометью бросилась к ней.

— Вот-вот, это знак, — сказал я. — Тебе следует забыть прежние обиды и подумать о ребенке. Он не должен страдать из-за ошибок взрослых, не так ли?

Мысли Хорста пришлись как нельзя кстати. Я понял это по глазам Алеси. Когда девочка снова успокоилась, я посмотрел на часы:

— Может все-таки выйдем к гостям? Успеем немного потанцевать.