— Не знаю, что она там рисовала, — ответил я с некоторым раздражением, — Ева была тихой домашней девочкой, пока не встретила этого урода. Стала повторять за ним глупости, как попугай. Пошла против собственной семьи. Чем все это кончилось, ты знаешь. Так в чем я был не прав?

— Ты что, не слышишь меня? Или не хочешь слышать? — Алеся подняла голову и недовольно посмотрела: — Они познакомились на партийном собрании! Как же она туда попала, тихая домашняя девочка, расскажи? Первая запись в ее дневнике сделана за полгода до встречи с Клаусом. Ева написала, что не понимает, почему никто в обществе не видит чудовищной угрозы, исходящей от нацистов? Почему бюргеры закрывают глаза на аресты коммунистов и членов профсоюзов? Более того, они сами выдают своих вчерашних соседей и называют антихриста-Адольфа «божественным»! Она рисовала Тельмана[129], разрывающего тюремные решетки. Писала, что Гитлера, как и других капиталистических марионеток, трясет от красной звезды, как черта от креста. Поэтому он и строит концлагеря и бросает их туда с такой ненавистью... И что ты заладил? Уродец, уродец... Клаус был очень красивым парнем! Я видела фотографии. Блондин, высокий, широкоплечий. Простой рабочий с завода, набивший крепкие кулаки в стычках с нацистами и полицией. Да он же… Спартак! Бунтарь-гладиатор! Разве в него можно было не влюбиться? А его письма? Он не писал пошлостей. Только о будущем Германии, о недопустимости войны, о том, что глупо умирать за чей-то капитал и людоедские идеи, которые ему служат... Он осуждал рабство и эксплуатацию в Америке и европейских колониях… Не смотри так, все это есть в ее дневнике, я ничего не выдумываю! Они называли друг друга в письмах Роза и Карл. Как Роза Люксембург и Карл Либкнехт. Вместе читали Маркса, Ленина, восхищались рабочими в России, которым удалось революционным путем свергнуть многовековых паразитов и угнетателей и построить свое собственное государство... Первое в истории человечества свободное государство рабочих и крестьян!

Алеся захлебывалась комплиментами, глаза ее блестели. Она не просто симпатизировала этому недоноску, она им восхищалась! Но что гораздо хуже — она открыто восхищалась идеями. Предостережения отца снова вспыхнули, как сигнальный огонь.

— Что дальше? Что ты хочешь мне этим доказать? — перебил я и достал сигареты.

Алеся смутилась и менее эмоционально, скорее грустно ответила:

— Не знаю... Наверное завидую. Когда двое не только любят друг друга, но и разделяют одни и те же убеждения, даже готовы умереть за них, это больше, чем любовь...

— Убеждения были у него. У нее их не было.

— Были! Когда вы заставили Еву отказаться от Клауса, она продолжила рисовать антифашистские плакаты и карикатуры, за что попала в полицейский участок.

Чертов дневник…

Я стиснул зубы. Вспомнил, как с отцом обыскали комнату Евы и нашли в вентиляционной отдушине целую стопку листовок. Отец потребовал немедленно признаться, кто ей их дал, когда, зачем. Но Ева молчала. Это был первый и последний раз, когда отец ударил ее. В ответ она вскинула голову, подняла правую руку и сжала ее в кулак. Мне было больно смотреть, но, если бы этого не сделал мой отец, это сделал бы я. Красную ересь нужно выбивать любой ценой. Цель, как известно, всегда оправдывает средства.

— Харди, прости, что опять поднимаю эту тему. Ты спросил, почему рассказываю только сейчас? Мне кажется… нет, я уверена! Ева согласилась бы с тем, что сказал тебе Хорст. А ты? Что ты об этом думаешь?

— Ничего, — ответил я, вставая. Я понял, к чему клонит Алеся. Надо было закончить разговор и поспешить домой. Темнело, и ветер становился холоднее, к тому же я выпил слишком много пива. Но Алеся, казалось, не замечала, что зажглись фонари.

— Но почему? — спросила она. — Я тогда подумала, сейчас ты будешь спорить с ним... А ты выслушал его, не перебил ни разу, не возразил. Я удивилась.

— Малышка, просто в прошлый раз я был немного пьян и устал... Хорст тоже. И потом, скорее всего он просто нарвался на обычного провокатора. Зайди в пивную и краем уха непременно услышишь подобные рассуждения. Согласишься с ними — можешь не планировать пикник на выходных.

— Но он говорил правильные вещи. Разве можно арестовывать за правду?

Я набрался терпения. Поменявшийся тон не предвещал ничего хорошего.

— Милая, как бы то ни было, я счастлив, что ты услышала тот разговор. Ты снова со мной. Разве это не главное?

— Нет, не главное. Ответь, ты был согласен, с тем, что говорил Хорст?

— Не Хорст, его знакомый.

— Да или нет? — настаивала она, как на допросе.

— Нет! — ответил я, — Потому что это может стоить мне не только карьеры, но и жизни! Так что давай не будем возвращаться к этому. Идем домой? Холодает. Не хочу, чтобы ты простудилась.

Алеся не ответила, посмотрела на свой букет и, словно разочарованная, оставила его на скамейке. Она взяла меня под руку, и мы молча пошли по дорожке парка к выходу.

Вечер прошел ничем не примечательно. Алеся уточнила, во сколько я уезжаю, нужна ли ее помощь, а затем поднялась к себе в комнату. Я тоже был занят своими делами и только перед тем, как лечь спать, постучал к Алесе, чтобы забрать дневник сестры. Решил, что безопаснее будет держать такие вещи при себе.

За дверью послышалась какая-то беготня.

— Харди? Что случилось? — спросила Алеся, выглянув.

— Ничего. Просто ты забыла отдать мне дневник и пожелать приятных снов, — ответил я.

— Давай до завтра? Не помню, куда его положила, — сказала Алеся и поспешила зарыть дверь. Но я успел просунуть ногу в дверной проем и повторил, что хочу получить дневник сегодня. Алеся неохотно впустила меня.

Признаться, я подумал, что она подобрала очередную кошку или снова кроила не как положено, в мастерской, а у себя в комнате, поэтому и попыталась захлопнуть дверь прямо у меня перед носом, зная, что это мне не понравится. Но в комнате было тихо и прибрано. Разве что кровать была разобрана, и горел ночник.

— Что делаешь? — спросил я.

— Сплю, — ответила Алеся и, накинув халат, вышла из комнаты. Она вспомнила, где оставила дневник.

Я подошел к кровати и потрогал простынь и подушку — они были холодные. Значит, спала… Оглядев комнату повнимательнее, я поднял с ковра вязальную спицу. В углу, возле кресла стояла корзина с рукоделием.

Вероятно, Алеся вязала, когда я постучал. Она в спешке побросала все в корзину, уронив при этом спицу. Алеся, скорее всего, не хотела признаваться, что у нее появилось свободное время после того, как Марта и прислуга вернулись в дом.

Я положил спицу в корзинку, и вдруг мне на глаза попался крошечный розовый носочек. Я порылся еще и нашел шапочку, которая налезла мне разве что на кулак, что-то вроде рубашки и другие вязанные детские вещи.

Алеся вернулась с толстой тетрадью в руках, но, увидев меня возле своей корзины, застыла. Она улыбнулась и быстро заговорила:

— Это подарок для Анны, малютке. Пообещала, а ничего не успеваю. Придется ночью вязать!..

Я смотрел на Алесю до тех пор, пока фальшивая улыбка не сползла с ее лица. Она положила дневник на стол и села на кровать, опустив плечи.

— Значит, все-таки не отравление и не одеколон? — спросил я. — И как давно?

— Доктор сказал, семь недель, — ответила Алеся, потирая шею.

Я посмотрел на календарь на стене, пытаясь отсчитать время. Алеся заметила и сказала:

— Тогда, в твоем кабинете.

— Ты поэтому хотела уехать? — спросил я.

— Александр сказал, что ребенок тебе не нужен. Он родится нездоровым, потому что от наркоманов дети не рождаются нормальными, и его сразу отправят в газовую печь… как генетический мусор... — и без того приглушенный голос Алеси стал еще тише. — Я хотела в Базель, куда меня приглашали… Подумала, Швейцария все-таки нейтральная страна... Возможно, оттуда потом мне было бы легче вернуться домой...

Я ухмыльнулся. Нейтральная Швейцария! на курортах и в лечебницах которой поправляет здоровье весь вермахт. Менее забавно, как получилось, что Алекс узнал о ребенке раньше, чем я. И совсем не смешно, что Алеся до сих пор не отказалась от своей безумной идеи вернуться в большевистскую Россию.