Передо мной стояла даже не женщина, а какая-то жуткая пародия. Я не узнавал ее. Ловкая маленькая девочка с грустными серыми глазами и рыжими пружинками, убранными под косынку, она разносила тонкими ручками выпивку пьяным морякам. Когда она превратилась в такое чудовище? Почему ее развратила не грязная забегаловка в вонючем портовом городишке, а большой старинный Мюнхен, куда я привез ее, полную надежд на будущее...

— Ну ты и тварь, — сказал я, подошёл в плотную к Чарли и пнул ее по ногам. Она вскрикнула и упала, как подкошенная. Визг оборвался, когда ударил ее сапогом в брюхо. От пальто отлетела пуговица, а сама она сложилась пополам и беззвучно открыла рот. Пока корчилась и хрипела, добавил еще раз, и еще. Последний удар пришелся по лицу. На паркет брызнула кровь, а Чарли неподвижно застыла у стены, куда я забил ее, как мяч в ворота.

Я подошёл к столу и закурил, чтобы успокоиться. Нажал кнопку вызова охраны. Попросил конвойного проверить пульс фрау. Приложив пальцы ей на шею, он кивнул. Тогда я сказал привести фрау Линд в чувство и отпустить, а также позвать уборщицу.

Придя домой, я положил ключи на тумбочку и разделся. На подносе для писем я увидел письмо лично от Хольц-Баумерта. Недолго думая, я распечатал его. Старик сообщал, что начался сезон охоты на косулю, и заядлый охотник приглашал меня принять участие. Это был тот самый момент, которого я ждал.

Я позвал Алесю, но никто не ответил. Из-за закрытых дверей доносилась музыка, и я вошел в зал.

Мебель, картины, напольные часы, большая хрустальная люстра, которая по праздникам сияла, как солнце, — все было накрыто чехлами. Алеся играла так прекрасно, что от густых, бархатистых звуков у меня по спине и рукам побежали мурашки. В тусклом свете камина ее профиль казался изящным и воздушным, как будто я видел привидение в пустом доме, какую-то картинку из прошлого.

— Холодно? — спросила Алеся, когда я подошёл к камину погреть руки.

— На улице? Да, замерз, как щенок. Ветер северный, — ответил я. Поленья весело потрескивали, как на Рождество, рассыпая искры. Языки пламени лизали решетку, отбрасывая на стены и пол причудливые фантастические тени. — Что на ужин? Я ужасно голоден.

Алеся быстро собрала ноты и, закрыв крышку рояля, вышла. Я подвинул кочергой угли поближе к краю, как вдруг из темноты появилась кошка и мягкими прыжками потрусила за Алесей.

— Откуда она взялась? — спросил я, входя на кухню. Кошка нетерпеливо терлась о ноги Алеси, вставала на задние лапы и противно мяукала.

— Кто? А-а-а, это Илья Ильич, — ответила Алеся и поставила блюдце с едой на пол. Кошка с жадностью набросилась на еду.

— Я спросил, откуда?

— С кладбища.

Я закрыл глаза и открыл их снова.

— Ты что забыл? У твоей сестры земля под памятником просела, и могильщики должны были поправить, — объяснила Алеся. — Сам же просил съездить после тридцатого посмотреть. Я поехала сегодня. Все в порядке. Листвы налетело немного — убрала. Цветы поменяла.

— Это я понял, — сказал я. В самом деле забыл про это дело. — А кошка?

— Кот. Я уходила, вдруг слышу, визг, свист, хохот. Смотрю, а там мальчишки. Они ему керосином хвост облили и хотели поджечь. Хорошо, что спички у них промокли. Я их прогнала, а кота забрала. Вымыла, вычесала. Он еще так вальяжно развалился на диване, как барин. Точно Обломов.

Я посмотрел на тощего кота. Он трясся, когда ел. Да, блохастому повезло. Облить керосином хвост... Какая жестокость. Кем вырастут эти юные глупцы?

— Ты молодец, что вспомнила про кладбище. А кота завтра отнеси обратно, — сказал я.

— Почему? — нахмурилась Алеся. Она стала похожа на ребенка, которому отказали купить леденцов. — Он красивый и ласковый. Пусть останется. Хоть одна живая душа. К тому же... вчера на кухне, мне показалось, я видела мышь!

— Я сказал, завтра кошки здесь нет, — ответил я и сел ужинать.

Свиные котлеты с соусом были превосходны, как и все остальное. Наполнив желудок и покурив в саду, я немного смягчился. Алеся к тому времени убрала посуду и снова села за рояль. Злополучный кот вылизывался в кресле напротив. Стоило мне подойти и посмотреть на него, как он прижал уши и зашипел, затем спрыгнул и убежал.

Я облокотился на черную лакированную крышку рояля.

— Сердишься? — спросил я.

— Нет, — ответила Алеся, играя.

— Милая, дом выставлен на продажу. Ободранные обои и клочья шерсти повсюду — не то, что хотят видеть покупатели. А если он пометит мебель? Эту вонь не выведешь ничем. Ты же знаешь, я не люблю кошек. Тем более с кладбища. Ну?

— Я все поняла. Я отнесу его Флори. Она сказала, с удовольствием возьмёт Илью Ильича... Заодно заберу платье.

— У тебя мало своих?

— Но не таких, в котором можно пойти в оперу.

— Какую оперу? Когда?

— "Тангейзер". Мы же договорились вместе пойти на следующих выходных.

Я вздохнул, присел на корточки перед Алесей и снял с клавиш ее руку. Как и кладбище, "Тангейзер" совершенно вылетел у меня из головы. Тем более, кто знал, что он совпадет с приглашением Хольц-Баумерта поохотиться?

— Никак. Меня отправляют в командировку на три дня. Прости, малышка, — и я частыми мелкими поцелуями покрыл ее пальцы. — Когда вернусь, обещаю, мы сходим в театр вдвоем. Потом купим мышеловку. А еще один мой приятель разводит шпицев. Маленькая симпатичная собачка. Выберешь щенка, который понравится, и тебе не будет одиноко.

— Спасибо. В этом нет необходимости.

— Что ж, тогда… я буду твоим котом, — предложил я и мяукнул.

Алеся неловко и коротко улыбнулась, хотела повернуться, чтобы продолжить игру. Но я уткнулся лицом ей в колени, мурлыча, залез под юбку и легонько укусил за ногу.

— Харди, не надо. Пожалуйста, — Алеся мягко, но настойчиво отодвинула мою голову от своих ног. Она говорила по-немецки почти без акцента, но мое имя произносила как-то по-особенному, не как все, и меня это чертовски заводило.

— Расслабься, — прошептал я. Уже не кусал, а ласкал ее бедра, попутно стаскивая с нее нижнее белье.

— Я же попросила, прекрати!.. — закричала она и, оттолкнув меня, подошла к окну и распахнула его. Подышав несколько секунд, она вдруг прикрыла рот ладонью, содрогнулась и убежала.

В ванной шумела вода, но я отчетливо слышал, что Алесю рвало. Она вышла бледная, с остекленевшими глазами и красными, как будто налитыми кровью губами. Я невольно посмотрел на ее живот: плоский, даже впалый, обтянутый тонким ремешком. Дело в том, что этот приступ внезапной рвоты был не первым. В предыдущих случаях Алеся объясняла его отравлением, побочным действием таблеток от бессонницы, противным приторным одеколоном, которым меня надушили в парикмахерской...

— Ты беременна? — спросил я прямо. На этот раз не стал ждать ее пояснений.

Алеся обхватила себя руками, словно защищаясь от моего вопроса, и отрицательно покачала головой.

— Тогда что с тобой?

— Переутомление, — неуверенно проговорила она, как будто не отвечала, а наоборот, спрашивала. — У меня такое было, перед экзаменами... Харди, сколько всего произошло за последний месяц. На мне этот огромный дом, сад, оранжерея... Еще твои поручения. Кладбище, квитанции, натереть паркет, окна мыть через день... Мне тяжело, я устала. Я не могу!.. У меня времени не остается позаниматься. Только ночью. Я сегодня села за инструмент, и не могу тремоло плавно сыграть!

И она вдруг сползла по стене, закрыла лицо руками и тихо, без всякой причины, заплакала. Я не произнес ни одного осуждающего слова!

Какой смысл плакать? Да, убрать большой дом требовалось больше времени, чем мою служебную квартиру. Но я не просил чинить крышу или краны. Я даже не просил, чтобы убиралась во всем доме. Моя спальня, кабинет, гостиная, бильярдная, холл, кухня и столовая, ванная и туалет соответственно. В саду я также не требовал идеального порядка, который обеспечивали моя мать и садовник. Достаточно было поддерживать его в приличном состоянии, как и оранжерею. Все!