Все зависело от того, насколько гладко пройдет служебное задание.

Предполагалось, что я встречусь с владелицей конспиративной квартиры под видом нового связного, "военного врача из Мюнхена". Из соображений безопасности было обычной практикой привлекать к операциям или арестам сотрудников гестапо из других городов.

На встречу явилась молодая девушка. Вела себя осторожно. Как иначе? После провала "Красной капеллы" по ночам по городу колесили фургоны гестапо, кафе и рестораны кишели провокаторами и доносчиками, среди горожан ходили страшные рассказы об эшафоте в Плëтензее. И все же я был убедителен. Военная выправка, баварский акцент, отзыв на пароль — девушка ничего не заподозрила. К концу встречи язычок у нее развязался, и она даже призналась, что очень волновалась, ведь совсем недавно примкнула к "подводникам" — так на берлинском жаргоне называли подпольщиков. Когда же фройляйн поняла, что попалась в ловушку, было уже поздно.

Сделав все, что от меня требовалось, я был свободен. Однако отец застрял на каком-то совещании. Сказал, что освободится ближе к пяти, но «Разбитый кувшин» и пиво все равно придется перенести на завтра, так как сегодня мы приглашены на обед к Хольц-Баумертам.

Конечно, я знал, что отец, бывая в Берлине, всегда заглядывал к старинному приятелю и сослуживцу. Против обеда я не возражал — Хольц-Баумерт был гурманом и любителем дорогих вин, а вот с его дочерью мне встречаться не очень-то хотелось. Если бы не ее чертовы любовные письма, не было ссоры с Алесей и последующих неприятностей.

Однако, все взвесив, я решил, что глупо отказываться из-за таких мелочей от выпивки и хорошей еды.

Карпатская кабанина, закуски с русской икрой, греческие маслины и паштет из гусиной печени, — за все это мой отец выдал целый фейерверк комплиментов, как хозяйке дома, так и Ильзе. Его аппетиту и настроению можно было позавидовать.

Я поглядывал на часы — должен был принять дозу морфина около двух часов назад, но не рискнул. Все-таки в полумраке театра было проще спрятать суженные зрачки, чем в богатой гостиной берлинского сотрудника Абвера.

Фрау Хольц-Баумерт, приятная женщина с печальными глазами и камеей на мясистой шее, с особенной теплотой, по-матерински наблюдала за тем, как я ем. Ильзе больше забавляла разговорами моего отца: о погоде, столичных новостях, преимуществе каникул в Италии перед французским побережьем или Грецией.

— Как вам нравится новый Берлин, господа? — спросил Хольц-Баумерт, тяжело откинувшись на спинку темного резного стула.

— Столице идет героический греко-римский стиль, — ответил я. — Шпеер не зря получает награды и назван первым архитектором Рейха.

Отец промолчал. Хольц-Баумерту наоборот, мои слова пришлись по вкусу. Весной мы расстались не на самой приятной ноте. Он и теперь был не слишком дружелюбен, но после того, как я похвалил выбор вина к обеду, довольно улыбнулся и смотрел не столь угрожающе.

— Леонхард, в тебе говорит прусская кровь твоей матери, — ответил он и кивнул жене: — Он похож на Магду, не так ли?

— Поразительно, — выдохнула фрау Хольц-Баумерт и сложила ладони на груди. — Мы не смогли присутствовать на похоронах, Георг, но еще раз выражаем свои соболезнования... Магда была замечательной подругой, женой, матерью.

Отец молчаливо кивнул, опустив глаза.

— А какой она была в молодости, Леонхард, — мечтательно добавила фрау Хольц-Баумерт. — Мы же вместе воспитывались в пансионе. Красивая, веселая, а как танцевала! Какие за ней ходили кавалеры! А сердце отдала вашему отцу, в которого влюбилась с первого взгляда на офицерском балу.

— Видишь, папа, а ты утверждал, что из любви с первого взгляда ничего полезного получиться не может, — вмешалась в разговор Ильзе.

Хольц-Баумерт строго посмотрел на дочь, но под еще более строгим взглядом супруги набрался терпения. Никогда бы не подумал, что чиновник такого уровня может оказаться обычным подкаблучником.

— Потому что раньше, моя дорогая дочь, были другие нравы, — объяснил Хольц-Баумерт. — Раньше после первой влюбленности знакомили с родителями, а не приглашали на ночные катания на лодке...

— Брось, Вольф. Разное случалось и с нами, — перебил отец и подмигнул Ильзе. — Пройдет лет двадцать, и они будут упрекать своих детей, а те своих... И так до скончания века. Мы тоже когда-то мнили себя гренадерами Вильгельма, которым море по колено. В нас тоже не было сомнений, а только дерзость, смелость, решительность. Все согласно лозунгам: мы перековываем нацию в сталь, и из нее делаем человека. А то, что не сможет... Ох, забыл...

—…а то, что не может гореть, мы зажжем снова силами нашей молодежи, — одновременно сказали я и Ильзе, когда отец запнулся. Невольно переглянулись с ней.

Эта нелепица вызвала особое умиление у фрау Хольц-Баумерт. Она положила ладонь на руку мужа и чему-то одобрительно кивнула.

После обеда фрау Хольц-Баумерт с дочерью оставили нас, и мы прошли в библиотеку, отделанную полированным деревом и темно-зеленым шелком. Отец и Хольц-Баумерт, рассаживаясь перед камином, кряхтели и сетовали на суставы.

— Ну, что думаешь о своем новом начальнике? — иронично спросил Хольц-Баумерт о Мюллере, после смерти Гейдриха занявшем его место на руководящем посту РСХА.

— Баварский крестьянин, воевал в Великой войне, профессиональный полицейский. У меня нет другого выбора, кроме как довериться человеку, так похожему на меня, — рассмеялся отец. За ним гулко, как в трубу, захохотал и Хольц-Баумерт.

— А что люди, недовольных в Баварии стало больше, или как? — спросил он с ухмылкой.

— Народ — это бестолковый попугай, ему что скажут, то и повторяет. Куда интереснее то, что говорят в высоких кабинетах, — с тем же лукавым прищуром ответил отец. — А это уже сфера ответственности не гестапо. Так что лучше ты скажи, что говорят в офицерских кругах Берлина.

— Что говорят... Все мы знаем, что говорят, — вздохнул Хольц-Баумерт. — Что близок решающий момент.

Отец улыбнулся и, как бы поясняя мне слова Хольц-Баумерта, сказал:

— Что значит, человек собрался в отставку. Какой трезвый взгляд на вещи и откровенность!

— Оставь, старина! Он сам все понимает, — посмотрел на меня Хольц-Баумерт. — Германия обязана остаться великой европейской державой, обязана сохранить при себе Австрию, Западную Польшу, Судеты. Но Атлантическая хартия, подписанная Черчилем и Рузвельтом, ставит это под угрозу. Они хотят полного разоружения Германии.

Отец пожал плечами:

— Наивно было полагать, что нашим «старым добрым» врагам нужна сильная Германия. К тому же их вдохновляют наши разочарования на русском фронте. Еще и Испания объявила себя невоюющей стороной, лишив нас Гибралтара… Если бы русские не оттягивали столько наших сил, то мы давно разорвали бы в клочья британцев вместе с их индюком-Черчилем.

— Да, этот русский кентавр оказался не таким уж дохлым, как мы думали. Уже очевидно, что в России мы не справимся одни, — поддержал Хольц-Баумерт.

— Ничего, человеческие ресурсы — продукт восполняемый, — ответил я. — У нас есть итальянские солдаты, румыны, венгры, чехи. Это что касается военной силы, а что до рабочих — вагоны с русскими рабами прибывают такими же плотно набитыми, как и с продовольствием. Так что и это не проблема.

Хольц-Баумерт покачал головой и пригубил вина.

— А если русским в Европе станут помогать американцы и англичане? По-настоящему помогать, а не как сейчас. Поговаривают, что Рузвельт пообещал Сталину, что англичане и американцы вторгнутся во Францию уже в этом году. События в Дьеппе это только подтверждают.

— Вы имеете ввиду августовскую операцию, когда у берегов Франции были уничтожены англичане, перешедшие Ла-Манш? — уточнил я.

Хольц-Баумерт кивнул и продолжил рассуждать:

— Впрочем, смысл им помогать? Ни американцам, ни англичанам не нужен Сталин в Европе. Никому не нужна здесь красная зараза. И русские, ее разносчики, тоже.