Ожидая в тёмном холле, даже при скудном освещении масляной лампы я ужаснулся, увидев свою обувь.

— Есть платок? — спросил я унтерменшен.

Она разглядывала неприхотливую обстановку и рейнские виды на стенах. оглядел ее я. От дождя легкая ткань блузки стала местами полупрозрачной. Влажное лицо и шея казались фарфоровыми.

Услышав вопрос, она спешно кивнула и достала из сумочки платок:

— Пожалуйста, герр уберменш[66]...

— Рехнулась? Называть меня так... здесь. Идиотка.

Секунда, и щеку унтерменшен прожгла бы хорошая пощечина. Но раздался голос:

— Герр Шефферлинг? Признаться, я ожидал вас раньше.

Вверху лестницы стоял немолодой человек, худой и сутулый, со свечой в руке. Выглядел он утомленным и помятым, будто только что поднялся с постели.

— Добрый вечер, герр Адельберг. Прощу прощения, так получилось. Погода, знаете ли...

— Знаю. В доме же есть окна.

Восковое лицо хозяина не дрогнуло. Тем же бесцветным голосом он попросил следовать за ним.

— …Отец состоял в Африканском обществе Германии и до великой войны владел алмазными шахтами в Восточной Африке... — Адельберг блуждал узкими обитыми деревом коридорами второго этажа. — В Танзании провел полжизни, больше, чем где-либо. Не пугали ни жара, ни малярия, ни москиты с ладонь. Наоборот, вкладывался в постройку железных дорог, спонсировал всякого рода экспедиции, сам писал эссе и заметки. Многие, замечу, вошли в довольно весомые этнографические журналы. Когда же германские земли достались британо-французской своре, отец от тоски пристрастился к биржевым играм. Затем грянула инфляция... Ох... Теперь вы понимаете, насколько "Виктория" бесценна для меня? Не сочтите за сентиментальность, но я верю, скоро Африка вновь станет частью Германского Рейха. Так должно быть. Так будет. И когда я ступлю на возвращенную землю, я хочу, чтобы "Виктория" была со мной... Прошу.

Адельберг толкнул резную черную дверь.

— Виктория будет со всеми нами, — ответил я и включил фонарик. Из-за грозы и бури электричество в доме отсутствовало.

После более чем скромной обстановки комнаты Морица Краузе, пропавшего управляющего, да и дома вообще, интерьер кабинета впечатлял.

Просторное квадратное помещение больше походило на экспозицию в антропологическом музее, нелепо «склеенную» с современностью. Губастые африканские маски соседствовали с портретом важного господина с пышными бисмарковскими усами – скорее всего Адельберга-старшего – и коллажем с генералом фон Леттовым-Форбеком[67], пароходом, пальмами и марширующим строем солдат. Рядом с дипломом об окончании витценхаузеновской школы[68] и картой времён Вильгельма Второго висела шкура зебры. Над пальмой у окна — копье, что-то вроде большого бубна и плакат с негром-аскари[69].

Вид одного божка на полке показался мне странным, с чем-то схожим... Направив фонарик, я не сдержал улыбки. Нет, не показалось.

— Тоже танзанийская вещица, — Адельберг неловко задвинул божка за медную тарелку. — У дикарей подобная форма в почете. Отпугивает злые силы, сглаз, колдовство. А еще... как и маски, статуэтка сделана из ироко, африканского дуба. То есть из твердой, очень крепкой древесины. Понимаете?

Я вернулся к делу.

— Герр Адельберг, когда вы видели брошь в последний раз?

— Два дня назад, в субботу. Ко мне приезжал один коллекционер из Лейпцига. Ярый поклонник дома Картье[70]. Он давно убеждал продать "Викторию", но на днях озвучил новое, весьма заманчивое предложение.

— О продаже?

— Нет-нет. Предоставить «Викторию» для частной выставки. В субботу мы как раз уточнили детали, оговорили финансовую сторону вопроса, страховку и прочее. В шесть вечера я вернул "Викторию" в сейф, запер кабинет, а после ужина вновь занялся делами. Остаток вечера провозился с расходной книгой. Когда закончил сверять счета, открыл сейф, чтобы вернуть ее на место. Но сделал это неаккуратно. Футляр от падения раскрылся, а там...

Я осмотрел небольшой сейф, вмонтированный в стену: никаких следов взлома.

— Деньги при этом остались нетронуты. Так-так... Письмо этого коллекционера сохранилось? — спросил я.

— Разумеется. Но это лишнее. Густав Фойстель — личность очень известная, с репутацией в определенных кругах. Бриллиант почти в тридцать карат — вещь слишком дорогая, чтобы рисковать и показывать его ненадежным. Ох… Что теперь делать? Ведь часть денег я уже взял вперед. Что делать?..

«Вызвать полицию, например», — подумал я. Дело виделось провальным. Вслух спросил:

— Много посторонних побывало в доме в тот день после шести? Вспомните всех, включая жену, друзей и горничных.

— Полгода не слишком большой срок, чтобы обзавестись друзьями. Так что гостей не было, а штат прислуги нанят через агентство. Все с безупречными рекомендациями. Кроме Морица – управляющего. Как шутит супруга, он достался нам по наследству.

— Что вы имеете в виду?

— Дело в том, что я давно подыскивал уединенное живописное местечко, подальше от города, суеты. Но опыта в сельской жизни как такового не было ни у меня, ни у Эрны. А Мориц служил управляющим при прошлой семье и, судя по доходности фермы, неплохо справлялся с обязанностями. В его-то годы! Когда он предложил свои услуги, я согласился.

— Какие отношения у него были с предыдущей семьей?

— Не могу сказать, — хозяин оперся головой о другую руку.

— А у вас?

— Хороший работник. Ни одного нарекания, если вы об этом.

— Так уж ни одного?

— Разве по мелочи... Скажем с неделю назад супруга пожаловалась, что Мориц злоупотребляет одеколоном. Раньше за ним не наблюдалась ничего подобного. Я решил, он приударяет за Агатой, скотницей, вот и надушил перышки. Хотел задать взбучку, но, оказалось, дело в уксусных примочках. И чтобы перебить запах уксуса, Мориц протирал пальцы одеколоном. Я сделал замечание, посоветовал повышать давление крепким кофе. У кофе запах гораздо приятнее! — расхохотался Адельберг.

Он даже смеялся кисло. А от сонного вида, унылого голоса и тоскливых вздохов вовсе можно было самому раззеваться.

— Так когда и кто управляющего видел в последний раз?

— Тогда же, когда пропала "Виктория". Я убирал ее при нем. Мориц отчитывался о ярмарке… Так что, если кто и под подозрением, то только он. Не думал, что настолько не разбираюсь в людях. За двадцать-то лет работы коммивояжёром! Да и девочки привязались к нему. Мориц постоянно забавлял их какими-то небылицами про дом, призраков.

— Та семья, которая жила в доме до вас, вы что-то можете сказать о ней?

— Прошлого хозяина, насколько мне известно, отправили в тюрьму по политическим мотивам. Семью выселили. Подробностей не знаю. Обедневшая фамилия. На сельском кладбище, здесь недалеко, есть, кажется, фамильный склеп. В полном упадке. Как и дела семьи. Увы… Мне их, знаете, даже жаль… В любом случае, о "Виктории" они не могли знать, чтобы насолить таким образом. Да и в чем моя вина перед ними? Распространенная практика. Ферму отдали более достойным. — Адельберг не без значимости поправил "бычий глаз"[71] на лацкане пиджака.

Закончив с осмотром, я сел в кресло. Пролистал блокнот:

— Что за конфликт с рабочими случился у Краузе? О нем слышала Агата.

— Конфликт? Не-е-ет, это преувеличение. Так... Мориц не давал спуска подчиненным. Вот и в этот раз хорошо угостил плеткой... – Адельберг лениво оглядел шкаф. Так же томно проплыл к нему и покопался в шкафчиках. — Вот, полюбуйтесь. Подарок одного южанина, американского рабовладельца. Обратите внимание на украшение. Художественное травление по серебру, опалы, а сама рукоятка — цейлонский эбен. Черное дерево. Тонкий юмор, не правда ли?