Я села, прислушиваясь к тишине.

И тогда я услышала голоса.

Они доносились из коридора, приглушенные расстоянием и закрытой дверью, но я все равно узнала их, потому что один из них я знала лучше, чем свой собственный, низкий, хрипловатый голос Клима, который сейчас звучал жестко и отрывисто. Другой голос, женский, прерывистый, умоляющий, полный слез и отчаяния, и этот голос тоже был мне знаком, слишком хорошо знаком, чтобы я могла ошибиться.

Виктория.

Ноги сами понесли меня к выходу.

Я не помнила, как встала, как накинула халат, как подошла к двери и приоткрыла ее на миллиметр, ровно настолько, чтобы видеть узкую полоску коридора, залитого холодным светом дежурных ламп, и в этой полоске, я увидела их.

Они стояли в нише у окна, там, где за толстым стеклом кружился снег, падая и падая в бесконечном танце. Клим был прислонен спиной к подоконнику, скрестив руки на груди, и на его лице застыло выражение такой ледяной, такой абсолютной отстраненности, что у меня внутри все оборвалось, потому что таким я его еще не видела, абсолютное равнодушие. Словно перед ним стояла не живая женщина, рыдающая и умоляющая, а пустое место, мебель, предмет, не заслуживающий даже взгляда.

Виктория плакала, ее слезы текли по щекам не переставая, и она тянула к нему руки, и ее голос, такой красивый и звонкий обычно, сейчас срывался на хрип, на какой-то звериный скулеж, от которого у меня закладывало уши. Я знала это чувство, я сама была на ее месте когда-то, я сама ползала перед ним мысленно, умоляя о тепле, о взгляде, о слове.

- Клим, пожалуйста, - рыдала она. - Я все исправлю, я стану другой, я сделаю все, что ты скажешь, только дай мне ещё один шанс, только посмотри на меня, пожалуйста, посмотри...

Он смотрел.

Он смотрел на нее сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, ни жалости, ни гнева, ни презрения, даже ненависти не было, только абсолютная, космическая пустота.

- Хватит, - сказал он, и голос его звучал ровно, спокойно, равнодушно. - Ты унижаешь себя.

- Мне плевать! — закричала она. - Мне плевать на себя, мне плевать на гордость, мне нужен только ты, я не могу без тебя.

- Послушай меня внимательно, - произнес он, и каждое слово падало в тишину коридора, как камень в воду, расходясь кругами ледяной, нечеловеческой жестокости. - Между нами ничего нет. Никогда не было. То, что ты придумала себе в голове, существует только там. Я не люблю тебя. Я никогда тебя не любил. Ты забудешь, что когда-то знала меня. Ты перестанешь искать со мной встреч. Ты перестанешь писать мне сообщения. Если ты хоть раз, хоть одним глазом посмотришь в мою сторону, если ты подойдешь ко мне или к ней ближе, чем на десять метров, я уничтожу все, что тебе дорого. И ты будешь смотреть на это и знать, что это ты во всем виновата.

Я отшатнулась от двери.

Если вдруг он так и не решит для себя, любит он меня или нет, если я когда-нибудь стану для него такой же, как Виктория, если я перестану быть нужной, если он найдет другую, или просто устанет, или поймет, что ошибся, он будет со мной таким же?

Он будет стоять надо мной, смотреть на меня этим пустым, ледяным взглядом, перешагивать через меня, лежащую у его ног, и говорить эти страшные слова об уничтожении моей жизни, всего, что мне дорого?

Я зажмурилась, пытаясь прогнать это видение, но оно не уходило, оно врезалось в мозг раскаленным железом, и я видела себя на месте Виктории.

Я метнулась к кровати, нырнула под одеяло, притворилась спящей, заставила себя дышать ровно, глубоко.

Дверь открылась.

Клим вошел в комнату, и я чувствовала его присутствие, его взгляд на своей спине.

Он разделся.

Он лег рядом.

Он обнял меня, притянул к себе, уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала его дыхание, теплое, ровное, спокойное, и это было невыносимо, лежать в его объятиях, чувствовать его тепло, его заботу, его нежность, и знать, знать наверняка, что этот же человек только что раздавил другую женщину, растоптал ее, уничтожил, не моргнув глазом.

Я не спала всю ночь.

Я лежала, притворяясь спящей, и смотрела в стену, и задавала себе этот вопрос снова и снова, пока за окном не начал расцветать рассвет, пока снег не перестал кружиться в своем бесконечном танце, пока утро не вступило в свои права.

Потому что, я знала.

Если вдруг он не решит для себя, он будет со мной таким же.

И я не знала, что мне делать с этим знанием.

- Громова, задержись.

Я замерла, когда голос Эдельштейн разрезал гул пустеющей аудитории.

Я заставила себя медленно, спокойно сложить тетради в сумку. Не оборачиваться. Не показывать, что мне есть чего бояться. Только когда стихли последние шаги и дверь за потоком закрылась, я подняла голову.

Эдельштейн стояла у окна. Солнце било ей в спину, превращая лицо в темный, нечитаемый силуэт. Руки скрещены на груди. Поза, которую я выучила на ее же лекциях закрытая, доминирующая.

- Подойди.

Голос ровный. Без эмоций. Это пугало больше, чем если бы она кричала.

Я подошла. Остановилась в паре метров от ее стола. Пульс тяжело и глухо бился под ребрами.

- Садись.

Она кивнула на стул напротив. Я села, выпрямила спину так, что позвонки хрустнули. Сложила руки на коленях. Лицо, ледяная маска, которой меня научил этот проклятый Атлас.

Эдельштейн молчала долго. Слишком долго. Она рассматривала меня так, будто я была экспонатом в музее редким, но не особо ценным.

- Ты знаешь, кто такой Александр Зарницкий? - наконец спросила она.

- Отец Клима, - ответила я.

- Он звонил мне неделю назад. Интересовался тобой. Конкретно, твоими отношениями с его сыном.

Внутри все сжалось в тугой, холодный узел. Я промолчала.

- Знаешь, что он сказал?

- Догадываюсь.

Эдельштейн резко склонилась ближе. Ее глаза, впились в мое лицо.

- Он сказал, что ты неподходящая компания для Клима. Что твоя семья, конечно, уважаема, но недостаточно, чтобы претендовать на союз с Зарницкими. Что ты, отвлекающий фактор. Что ты мешаешь ему учиться, строить карьеру, думать о будущем.

Каждое слово падало на плечи тяжелым грузом. Но, я молчала.

- И он попросил меня присматривать за вами. - Эдельштейн сделала шаг ближе. -Докладывать. О каждом вашем контакте, каждом разговоре, каждом вечере, который ты проводишь в его комнате. Или он в твоей.

Воздух в аудитории стал вязким, как патока. Я смотрела на Эдельштейн и видела в ее глазах что-то странное. Не враждебность, не презрение. Скорее усталость.

- И что вы ему сказали? - спросила я тихо.

Она усмехнулась. Коротко, безрадостно.

- Я сказала, что Атлас, не детский сад. Что мои студенты, взрослые люди, и их личная жизнь не моя забота, пока она не влияет на учебу. Что докладывать о том, кто с кем спит, я не нанималась.

Я моргнула, этого я не ожидала.

- Он был недоволен. - Она добавила это буднично, остраненно. - Очень недоволен. Пригрозил, что пересмотрит вопрос финансирования моего факультета.

- И вы все равно мне это говорите? - Я сглотнула. - Рискуете карьерой, положением, деньгами?

- А что мне тебе говорить? - Эдельштейн присела на край своего стола. Впервые за все время нашего знакомства она показалась мне не железной леди, а просто женщиной. Усталой женщиной с сединой в волосах. - Я старый преподаватель, Громова. Я таких, как Зарницкий-старший, видела десятками. Они думают, что мир крутится вокруг их денег и их амбиций. Что они могут покупать людей, приказы, даже чувства.

Она покачала головой.

- Но есть вещи, которые не купишь. И твои отношения с его сыном, как раз такая вещь. Хочет он этого или нет.

Я смотрела на нее и не находила слов.

- Я не знаю, что у вас там с Климом. - Она говорила спокойно, без нажима. - Не знаю, любовь это, страсть или просто гормоны. Но знаю одно, его отец будет давить. Будет пытаться разлучить вас. Будет использовать любые методы, от угроз до подкупа. Он уже начал.