- Я? - Клим вытер лицо ладонью, размазывая по скуле черную землю. - Никого я не люблю, Ань. Ты бредишь.

Но договорить он не успел. Аня, чьё лицо всё это время горело от азарта и злости, вдруг подалась вперёд. В одно неуловимое движение она сократила расстояние между ними, схватила Клима за ворот испачканной футболки и, притянув к себе, прижалась к его губам в резком, почти агрессивном поцелуе.

Кто-то выронил пластиковую миску, и она с глухим стуком покатилась по влажной земле. Клим замер, его глаза расширились, а руки так и остались висеть вдоль тела, не в силах даже оттолкнуть её.

Аня отстранилась через секунду. Она медленно вытерла губы тыльной стороной ладони, на которой остались следы торфа, и победно посмотрела на Клима. На его губах остался отчетливый мазок грязи и блеска.

- Ну всё, закрыли ситуацию, - бросила она, поправляя растрепанные волосы. -Хватит драмы. Теперь мы все в одном дерьме.

Клим часто заморгал, его лицо, обычно такое непроницаемое, выражало абсолютную дезориентацию.

Весь его пафос ледяного принца рассыпался в пыль.

- Ты теперь тоже запачкался, - прошипела я, делая шаг к нему. Слова давались с трудом, горло сдавило от обиды и странного, обжигающего чувства. - Предатель. Доедаешь объедки и радуешься?

Клим наконец пришёл в себя. Он медленно поднял руку и вытер губы, глядя на тёмный след на своих пальцах. Его взгляд метался между мной, довольной собой Аней и Назаром, который стоял рядом, не зная, смеяться ему или злиться.

Клим криво усмехнулся, той самой ядовитой ухмылкой, которая была его единственным оружием, когда лед начинал таять.

Он бросил быстрый, полный презрения взгляд на Назара.

- Наслаждайтесь своим террариумом. Здесь вам самое место, среди навоза и сорняков.

Клим развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью оранжереи. Стекла в рамах мелко задрожали, а по рядам студентов наконец пронесся вздох облегчения, смешанный с нервными смешками.

-Ну-ну. Посмотрим, как быстро ты отмоешься от того, что сейчас чувствуешь, принц недоделанный, -протянула Аня.

- Эффектно, - хмыкнул Назар, потирая челюсть под пластырем. - Громова, ты как?

Я посмотрела на свои руки, на разбитые горшки и на Аню, которая уже методично кромсала засохшие листья.

-Я в порядке, - выдохнула я, чувствуя, как внутри наконец-то становится пусто и спокойно. Спектакль окончен.

Скоро Новый год, это чувствовалось в воздухе так же ясно, как холод, щиплющий кожу, стоило выйти на улицу. Атлас медленно погружался в зимнюю тишину. В коридорах уже пахло мандаринами и чем-то сладким из столовой, а на досках объявлений появлялись расписания каникул, напоминая, совсем скоро все разъедутся по домам.

Суета становилась какой-то особенной, не учебной, а предвкушающей. Кто-то обсуждал билеты на поезд, кто-то паковал чемоданы, смеялся громче обычного, будто хотел унести с собой побольше воспоминаний. Комнаты постепенно пустели, двери всё чаще оставались закрытыми, и шаги эхом разносились по длинным коридорам.

Зимний Атлас был красив по-своему, строгий, укутанный в снег, с высокими окнами, за которыми медленно кружились крупные хлопья. Вечерами во дворе зажигались гирлянды, и их мягкий свет ложился на белые дорожки, превращая всё вокруг в тихую открытку. Деревья стояли неподвижно, в серебряном инее, а воздух казался прозрачным и звенящим.

Я приняла правила игры. Если ледяной принц хотел тишины, он её получил. Я методично вычеркивала его из своего окружения. Я перестала ходить на ужины, чтобы не видеть, как он демонстративно смеется в окружении своих новых поклонниц. Я больше не поднимала головы, проходя по коридорам, изучая рисунок на полу так, будто от этого зависела моя жизнь.

Я понимала, что он, сволочь. Высокомерный, самовлюбленный подонок. Мой разум презирал его. Но моё тело, оно жило своей, отдельной от мозга, постыдной жизнью.

Ночи в Атласе стали моим персональным адом. Когда гас свет, а за окном только ледяной ветер царапал стекла, стены комнаты сжимались, оставляя меня один на один с этой удушающей жаждой. Я закрывала глаза, и реальность истончалась, вместо тишины я слышала его рваное дыхание, а в воздухе, казалось, разливался запах его парфюма.

Я ненавидела себя за то, что сейчас делаю, но пальцы уже жили своей жизнью.

Мои руки скользили по телу, и я до боли зажмуривалась, заставляя себя поверить, что это его ладони широкие, властные, грубые, сминают мою кожу. Я представляла, как Клим смотрит на меня своим тяжелым взглядом, от которого внутри всё плавится.

Я вела кончиками пальцев по шее, ниже, к ключицам, имитируя его собственническую манеру прикасаться, будто он оставляет на мне клеймо. Мои ладони опускались к груди, и я выгибалась на простынях, ловя ртом воздух, потому что воображение рисовало его губы, его резкие укусы. Я шептала его имя в пустую темноту, и это было похоже на бред.

Когда пальцы спускались еще ниже, в самый эпицентр этой ноющей, невыносимой пульсации, я представляла, как он прижимает мои запястья к кровати, не давая пошевелиться. Моё дыхание становилось рваным, а всхлипы тонули в подушке. Я трогала себя так, как хотел бы он, требовательно, почти зло, высекая искры из собственного тела. Каждое движение было пропитано этим позорным, лихорадочным желанием, которое он пробудил и бросил.

В момент, когда накатывала волна, я видела перед собой его лицо, ту самую безумную усмешку и глаза, полные торжества. Я сгорала в этом фантомном огне, содрогаясь от оргазма, который приносил лишь секундное облегчение, а потом еще более глубокое чувство пустоты.

Я понимала, что просто им одержима. Мне нужно было быть холодной, беспристрастной, чтобы растоптать его. Но в итоге, я топталась по себе самой, по своей адекватности, по своим чувствам. Играя в беспристрастность, не могла отвести от него взгляд, когда он не видел. Также, как и сейчас.

Он стоял у огромного панорамного окна в библиотеке. Один. Без своей свиты. В черном свитере с высоким горлом, на фоне белого безумия за стеклом.

Клим стоял спиной ко мне, и я, пользуясь его минутным одиночеством, позволила себе то, от чего воздерживалась неделями. Я жадно, почти до боли в глазах, впилась взглядом в его фигуру.

Мой взгляд скользил по его широким плечам, обтянутым черной тканью свитера, и я физически чувствовала, как внутри всё начинает плавиться. Я представляла, как эта ткань ощущается под моими ладонями, как под ней перекатываются мышцы. Вниз, к его узким бедрам, к рукам, которые лениво покоились на подоконнике. Я смотрела на его длинные пальцы и вспоминала как они умеют находить самые уязвимые точки на моем теле.

Моё дыхание стало глубоким и влажным. Я чувствовала, как бра неприятно натирает соски , ставшие твердыми от одного только взгляда на его затылок. Между ног разлилась знакомая, позорная тяжесть, та самая ноющая пульсация, которая мучила меня по ночам. Я буквально пожирала его глазами, представляя, как он сейчас развернется, сорвет с меня одежду и прижмет к этому холодному окну, вбиваясь в меня со всей своей яростью.

И в этот момент он обернулся.

Резко, словно мой взгляд физически коснулся его кожи. Я не успела спрятаться. Я стояла, застигнутая на месте преступления, с расширенными зрачками и губами, которые непроизвольно приоткрылись, ловя воздух. Мой румянец был не от смущения, это был лихорадочный жар возбуждения, который невозможно было скрыть.

Клим замер. Его глаза, холодные и серые, как зимнее небо, медленно прошлись по моему лицу. Он не усмехнулся. Вместо этого его ноздри чуть расширились, улавливая мой сбитый ритм. Он опустил взгляд ниже, на мою грудь, которая ходила ходуном, на мои пальцы, судорожно вцепившиеся в учебники.

Он читал меня как порнографический роман. Он видел всё, и то, как я дрожу, и то, как намокла ткань моего белья под его тяжелым, сканирующим взглядом. Его взгляд задержался на моих бедрах, и я почти почувствовала этот напор, словно он уже раздевал меня прямо здесь.