Я смотрела на него, и внутри меня все рушилось, все, что я строила, все, во что верила, все, что казалось мне прочным и настоящим, рассыпалось в прах под его спокойным, равнодушным взглядом.

- Я уничтожу его, если вы не уйдете, - сказал он, и в голосе его не было угрозы, только констатация факта. - Не физически, конечно. Но я лишу его всего. Счетов, связей, имени, будущего. Он станет никем. Пустым местом. И тогда посмотрим, как долго ваша любовь выдержит проверку нищетой и бесправием.

- Вы не сделаете этого, - прошептала я, но в голосе моем не было уверенности. - Он ваш сын.

- Именно поэтому я и сделаю это, - ответил Александр, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость, на боль, которую он никогда не покажет, но которая была там, глубоко, под слоями стали и льда. - Потому что он мой сын. Потому что я не позволю ему разрушить свою жизнь ради девчонки, которая не стоит его мизинца.

Александр смотрел на меня, и в его глазах не было сочувствия, только лед.

- Вы уйдете, - сказал он, и это не было вопросом. - Вы уйдете, и больше никогда не появитесь в его жизни. Вы скажете ему, что это был обман. Что вы играли с ним. Что вы хотели отомстить за унижения, которые он вам причинил. Что вы никогда его не любили.

- Я не буду ему лгать, - сказала я, и голос мой сорвался на крик, на хрип, на что-то звериное, отчаянное. - Я люблю его. Я люблю его, и он любит меня. Вы не можете это изменить.

- Выбор за вами, - сказал он, и голос его был спокойным, как поверхность Ладоги в тот ужасный день.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я чувствовала себя маленькой, ничтожной, беспомощной перед этой силой, перед этим человеком, который держал в руках судьбы сотен людей и не моргнул бы глазом, если бы пришлось их уничтожить.

- Клим уже поправляется, - сказал он, и в его голосе появились новые нотки, почти отеческие, почти заботливые, и это было страшнее всего. - Ему скоро выписываться. Он вернется к нормальной жизни, к учебе, к делам. И вы сделаете то, что должны были сделать изначально. Вы исчезнете. Скажете ему то, что он должен услышать. И он вас отпустит.

Он замолчал, в коридоре повисла тишина, такая плотная, что я слышала, как тикают часы на стене, как где-то далеко капает вода из крана.

- У вас есть время до его выписки, - сказал Александр, надевая перчатки, и этот жест, спокойный, неторопливый говорил о том, что он уже добился своего, что он не сомневается в моем решении, что для него этот разговор, всего лишь формальность, которую нужно было уладить. - Я надеюсь, вы поступите разумно. Для всех нас.

Он повернулся и пошел по коридору, его шаги гулко разносились по больничной тишине.

Я стояла посреди пустого коридора, смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри меня умирает что-то очень важное, очень светлое, то, что я берегла все эти месяцы, то, что согревало меня в самые темные ночи, то, что заставило меня приехать на Ладогу, рискнуть всем, поверить в него, в нас, в то, что возможно счастье.

Что же мне делать?

Я вошла в палату тихо, стараясь не шуметь. Клим уже сидел в кровати, опираясь спиной на подушку. Это было первое заметное улучшение за последние дни. Лицо все еще бледное, под глазами тени, но взгляд уже был ясным, живым. Он сразу повернулся ко мне, и на губах мелькнула слабая, но настоящая улыбка.

- Пришла, - сказал он хрипло. Голос еще садился, но в нем уже появилась привычная твердость. - Я думал, ты опять сбежала на пары.

Я подошла ближе, поставила сумку на стул. В руках у меня был бумажный стаканчик с кофе для него, черный, без сахара, как он любит. Он взял его, пальцы слегка дрожали, но держал крепко.

- Как ты? - спросила я, садясь на край кровати.

- Лучше. Врачи говорят, еще пару дней, и выпишут. - Он сделал глоток, поморщился от горячего. - А ты? Выглядишь так, будто не спала неделю.

Я опустила глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Я знала, что должна сказать это сейчас, пока он еще слаб, пока не может встать и уйти, и я могу хотя бы попытаться объяснить.

- Клим, я говорила с твоим отцом.

Он замер. Кофе в стакане едва заметно колыхнулся.

- Когда? - голос стал ниже.

- На днях. Здесь, в коридоре. Он ждал меня в твоей палате.

Клим медленно поставил стакан на тумбочку. Его пальцы сжались в кулак.

- И что он сказал?

Я сглотнула. Слова застревали в горле, как битое стекло.

- Он сказал, что я приношу тебе несчастья. Что из-за меня ты потерял контроль. Если я не уйду, он заберет у тебя все. И я ему верю.

Клим молчал. Пристально смотрел, не открывая взгляд.

- И что ты ответила? - спросил он опасно тихо.

- Я сказала, что люблю тебя. Но Клим, я прошу тебя взять паузу.

Он резко дернулся, будто я его ударила.

- Что?

- Паузу, - повторила я, и голос предательски дрогнул. - Хотя бы на время. Пока ты не встанешь на ноги. Пока не решишь, что делать с твоим местом в компании, с отцом, со всем этим. Мои родители помогут нам. Но примешь ли ты такой положение вещей? Если отец перекроет тебе дорогу из-за меня, ты со временем меня возненавидишь. Потому что он, твоя семья. Я не хочу этого. Не хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел причину, по которой потерял все.

Клим молчал ровно три секунды, но за это время воздух в палате успел наэлектризоваться так, что заложило уши.

Он резко подался вперед. Он дернул меня на себя, заставляя почти упасть на кровать, лицом к лицу.

- Ты решила поиграть в спасительницу? - прорычал он мне в губы. - Пришел папочка, пригрозил отобрать банковскую карту, и ты тут же дала заднюю?

- Клим, ты не понимаешь, он уничтожит тебя! - вскрикнула я, пытаясь высвободиться, но он встряхнул меня так, что зубы клацнули.

- Это ты ни черта не понимаешь! - рявкнул он, и я увидела злобу в его серых глазах . - Я чуть не сдох в этой чертовой воде. Я шел на дно и думал о том, что не успел тебе сказать. А ты приходишь сюда и торгуешься моей жизнью? Пауза? Тебе напомнить, что я сказал в раздевалке? Или ты думаешь, я бросаюсь такими словами, чтобы потом слушать чужие советы и угрозы?

Он сжал мои плечи еще сильнее, я чувствовала, как под его пальцами наверняка наливаются синяки. Клим смотрел на меня с такой смесью ненависти и обжигающей страсти, что мне стало по-настоящему страшно.

- Слушай меня сюда, заботливая, - процедил он, и его лицо оказалось в миллиметре от моего. - Если ты сейчас уйдешь, если ты послушаешь его, послушаешь и решишь, что можешь распоряжаться мной ради моего же блага, никакой паузы не будет. Поняла? Я вычеркну тебя так, что ты будешь молить о том, чтобы я просто посмотрел в твою сторону. Мне не нужны подачки твоих родителей. И мне плевать на империю отца. Если ты сейчас предашь нас из-за страха за мой кошелек, значит, ты меня никогда не знала.

Он снова встряхнул меня, почти приподнимая над кроватью.

- Ты считаешь меня таким слабым? Считаешь, что я променяю тебя на счета в банке? Отвечай!

- Я просто боюсь, что ты меня возненавидишь, когда останешься ни с чем! - выкрикнула я, захлебываясь слезами.

- Я возненавижу тебя прямо сейчас, если ты не перестанешь нести эту чушь! - Его голос сорвался на хриплый крик, он зашелся в мучительном кашле, но рук не разжал. - Убирайся, если хочешь. Беги. Будь послушной девочкой. Но запомни, если ты выйдешь за эту дверь, для меня ты умрешь. Слышишь? Умрешь навсегда.

Он оттолкнул меня от себя так резко, что я едва удержалась на ногах. Клим откинулся на подушки, хватая ртом воздух, его грудь ходила ходуном под тонкой больничной пижамой, а взгляд был такой, будто он уже начал выжигать меня из своей памяти.

Дверь палаты скрипнула, разбивая эту невыносимую, звенящую тишину. Вошла медсестра, женщина с добрыми глазами, которая совершенно не замечала царившего здесь напряжения.

- Та-ак, Зарницкий, время капельницы, - заворковала она, ловко управляясь со штативом.

Я опустилась на стул у стены, подальше от кровати. Медсестра продолжала что-то щебетать, поправляя иглу в его вене, проверяя скорость потока жидкости. Клим не реагировал. Он замер, закрыв глаза, и только плотно сжатые челюсти выдавали бушевавший внутри шторм.