- Страшно? - спросил он, чувствуя мое напряжение.

- Немного, - призналась я. - Но с тобой не страшно.

Клим улыбнулся, и его рука сжала мою крепче.

И в этот момент я услышала звук.

Глубокий стон, уходящий куда-то под воду. Я почувствовала, как под подошвами сапог что-то дрогнуло.

- Что это? - прошептала я, инстинктивно прижимаясь к нему.

- Лед играет, - Клим мгновенно подобрался, его взгляд стал жестким. - Ветер сменился. Нам нужно уходить. Пойдем потихоньку назад.

Но стоило нам сделать шаг, как раздался резкий, сухой треск, похожий на выстрел. Прямо между нами, словно черная змея, побежала трещина. Она росла с невероятной скоростью, разделяя ледяное поле.

- Клим, это нехорошо, - выдохнула я, глядя, как подо мной начинает качаться огромный пласт.

- Да, - отрывисто бросил он. - Стой! Не двигайся!

Трещина росла, и я видела, как она расходится в стороны.

- Идем, - сказал Клим, и голос его был спокойным, слишком спокойным, это спокойствие пугало больше, чем если бы он закричал. - Медленно. Не беги, не делай резких движений. Просто идем потихоньку.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мы начали двигаться, маленькими шагами, медленно, я смотрела только на него, на его лицо, на его глаза, которые были прикованы к трещине, я чувствовала, как он сжимает мою руку.

Трещина пошла быстрее.

Я услышала громкий, страшный хруст, и лед под ногами качнулся, я пошатнулась, а в следующую секунду Клим толкнул меня.

Так сильно, что я отлетела в сторону, упала на лед, проехала по нему несколько метров, больно ударившись плечом и головой. А когда я подняла глаза, его уже не было там, где мы стояли минуту назад.

- Клим! - закричала я, вскакивая.

С оглушительным всплеском ледяная, черная вода Ладоги сомкнулась над его головой, оставляя на поверхности лишь крошево льда .

Где-то далеко я слышала крики Назара, бегущих людей, но все это было где-то в другом мире А здесь, была только я и тишина, и вода, которая не отпускала его.

Лед под ним просто исчез.

Не провалился медленно, не треснул под тяжестью, он разошелся в разные стороны. Его голова мелькнула на поверхности, руки взметнулись, пытаясь ухватиться за край льда, но течение уже подхватило его, потащило под край трещины, и я увидела, как его пальцы скользят по мокрому льду, не находя опоры, как его затягивает под ледяную кромку, в эту черную, холодную бездну, которая не собиралась его отпускать.

- Клим! - заорала я, - Клим!

Я бросилась к пролому, упала на живот, протянула руки, но его уже не было на поверхности. Только мутная вода, которая плескалась в разломе, и пузыри воздуха, которые поднимались из глубины и лопались, лопались, лопались, отсчитывая секунды его жизни.

- Клим! - кричала я, и голос мой разрывал тишину, но вода была безмолвна.

Я сунула руки в ледяную воду, шарила вслепую, пытаясь нащупать хоть что-то, край его куртки, руку, но вода была пустой, холодной, бесконечной, и течение уносило его куда-то в сторону, под лед, в темноту, из которой не возвращаются.

Назар появился откуда-то сбоку, он бежал так быстро, что поскользнулся и упал, но тут же вскочил. Я слышала, как он кричит другим ребятам, чтобы несли веревки, чтобы бежали к трещине, чтобы вызывали спасателей, но все это было где-то далеко, а здесь, на краю этой черной дыры, была только я и вода, которая забирала его с каждой секундой все глубже.

- Он там, подо льдом! - закричала я Назару, показывая в ту сторону, куда ушло течение. - Течение потащило его туда!

Назар посмотрел туда, куда я показывала, и я увидела, как побелело его лицо, как расширились глаза, как он понял то, что я не хотела понимать, подледное течение, это почти всегда смертный приговор.

- Веревку! - заорал он, срывая с себя куртку. - Давайте быстрее!

Кто-то из ребят подбежал с мотком альпинистской веревки, и Назар на ходу обвязывался, я видела, как дрожат его руки, как он торопится, как каждое движение дается ему с трудом, потому что он понимает, что каждая секунда может стать последней.

- Я ныряю, - сказал он, и в его голосе не было страха, только холодная, жесткая решимость. - Держите веревку. Как дерну, тащите.

- Назар, там течение, - сказал кто-то, и голос этого парня дрожал. - Ты не найдешь его, там темно, там...

- Заткнись! - рявкнул Назар и прыгнул в воду.

Я смотрела, как вода сомкнулась над ним, как веревка поползла вниз, как ребята держали ее, перебирая руками, и я считала секунды, которые тянулись бесконечно, и ничего не было в этом мире важнее надежды, которая таяла с каждой секундой.

Десять секунд. Двадцать. Полминуты. Я не дышала. Я не моргала. Я смотрела на черную гладь и ждала, когда Назар вынырнет, с ним или без него.

Веревка дернулась.

- Тащи! - закричал кто-то, и ребята начали тянуть, выбирая веревку метр за метром, и я видела, как напряглись их лица, как руки скользили по мокрой длине, как они боролись с тяжестью и течением, которое пыталось отнять у них то, что они вытягивали из глубины.

Из воды показалась голова Назара, он хватал ртом воздух, кашлял, отплевывался, но его руки держали что-то тяжелое, безжизненное, и я не сразу поняла, что это Клим, что он нашел его, что он вытащил его из-под льда, что течение не успело унести его слишком далеко.

- Помогите! -закричал Назар, и ребята бросились к воде, хватая Клима за куртку, за руки, за все, до чего могли дотянуться. Они вытащили его, а я подползла к нему, увидела его лицо, белое, с синими губами, с закрытыми глазами, он не дышал.

- Клим! - я схватила его за плечи, трясла, била по щекам, но он не реагировал, и его тело было холодным, слишком холодным. - Клим, пожалуйста, дыши, дыши!

Назар выбрался на лед, он кашлял, его трясло, но он оттолкнул меня, опустился на колени рядом с Климом и начал делать искусственное дыхание вдох, нажатие на грудь, вдох, нажатие. Я смотрела на его руки, которые ритмично давили на грудную клетку, и на лицо Клима, которое оставалось серым, равнодушным, неживым.

- Давай, давай, - бормотал Назар, и в его голосе было что-то упрямое, отчаянное. - Ты не смеешь, ты не смеешь, слышишь? Давай!

И вдруг Клим закашлялся.

Это был не кашель, а какой-то хрип, спазм, судорога, которая сотрясла все его тело, из его рта хлынула вода,он пытался вдохнуть, но не мог, и я перевернула его на бок, помогая.

- Дыши, - шептала я, и слезы текли по щекам, замерзая на ветру. - Дыши, Клим, дыши.

Наконец он сделал вдох.

Глубокий, судорожный, рваный, и за ним еще один, и еще, я чувствовала, как его тело содрогается от кашля и дрожи, как он пытается согнуться, сжаться, защититься от холода, который проник внутрь, в легкие, в кровь, в каждую клетку.

- Надо в палатку, - сказал Назар, и голос его был срывающимся, руки тряслись, но он уже отдавал команды. - Тащите его, быстро, там грелки, спальники, водку, все тащите!

Клима подняли, он был почти без сознания, ноги не держали, голова моталась. Я шла рядом, держала его руку, говорила какие-то глупые, бессмысленные слова, которые он не слышал, но мне нужно было их говорить. Чтобы не сойти с ума, чтобы верить, что он жив, что он дышит, что он сейчас в палатке согреется и откроет глаза.

В палатке было жарко, натоплено, нас встретили испуганные лица. Клима уложили на спальник, начали стягивать с него мокрую одежду. Я видела его тело белое, с синюшным отливом, покрытое мурашками, и оно не дрожало, и это было страшно, потому что дрожь, это признак того, что организм борется, а если дрожи нет, значит, организм сдался.

- Растирайте, - сказал кто-то, и ребята начали растирать его полотенцами, руками, всем, чем могли, и я сидела рядом, держала его холодную, безжизненную руку и смотрела на его лицо, которое казалось восковым, неживым.