Клим знал, как его можно разрушить. Но не напрямую. Его нельзя было взять в лоб. Он слишком долго строил свою систему, контакты, репутацию, баланс сил. Он привык просчитывать ходы на три шага вперёд.

Но Николь не пыталась атаковать. Она начинала с хитрости, с разговоров, с присутствия. Она не просила, не требовала, но её присутствие меняло атмосферу. Она смотрела так, будто понимала, что он не до конца уверен. И самое неприятное, иногда она была права.

Когда они стояли у воды, Клим чувствовал, как внутри него всё выкручивает от ярости. И дело было не в жалком Марке. Его бесило отсутствие контроля. Он ненавидел то, что эта девушка заставляет его логику давать сбои. Он намеренно использовал оскорбления как инструмент, вскрывая её на глубину, проверяя, где предел её прочности.

Он хотел, чтобы она рассыпалась. Но она не рассыпалась.

И именно в этот момент его накрыло осознание, она приехала не за его деньгами или положением. Она приехала сломать его. Вынуть из него стержень, нащупать то живое и уязвимое, что он годами прятал под стальным панцирем репутации. Николь задевала его так глубоко, что ледяной холод сменился обжигающей жестокостью. С ней он перестал понимать, кто ведет партию, и эта неопределенность вызывала в нем почти звериное раздражение.

Он сказал ей сегодня, что просто спит с ней. Сказал, глядя в глаза, наслаждаясь тем, как его слова должны были превратить её мир в пепел.

Но это была ложь. Потому что если бы это было «просто», он бы не сходил с ума от жажды.

Ему не просто нравилось спать с ней, он был этим одержим. Это было его темное, порочное удовольствие, которое он ненавидел в себе так же сильно, как и желал. Ему нужно было обладать ею целиком, до последнего вздоха, до последней клетки. Ему нравилось, как она пахнет, этот сводящий с ума аромат дождливой свежести и тепла, который въедался в него, пропитывая насквозь.

Он рассматривал её лицо с какой-то извращенной, жадной тщательностью. Каждую черточку, изгиб её шеи, дрожь ресниц. Ему хотелось присвоить себе её мысли, её волю, её каждый вдох, чтобы она больше никогда не смела смотреть на других так, как смотрела на него.

Он понимал, что она играет. Знал, что она не наивна, что она прекрасно осознает, какую воронку создает вокруг его самоконтроля. И всё равно он продолжал падать в эту воронку, захлебываясь собственным желанием.

Клим не доверял ей ни на секунду. Но еще меньше он доверял самому себе, когда она была рядом. Это была война на износ, игра, в которой ставкой было его собственное «я». Он понимал всю опасность этой близости, видел, как она высасывает его силы и ломает привычные схемы. Но остановиться он уже не мог.

Если это была война за то, кто первый сдастся и признает свою уязвимость, Клим собирался играть до последнего. Он не проигрывает. И если для победы ему нужно было сжечь всё дотла, включая её и себя самого, он был к этому готов.

Игнор. Это была единственная тактика, способная вернуть ему преимущество.

Он решил вычеркнуть её. Стереть. Превратить в фантом. Клим знал, что нет пытки изощреннее, чем абсолютное равнодушие того, кто еще час назад выжигал тебя взглядом. Он хотел, чтобы Николь задохнулась в этой тишине. Чтобы она, такая расчетливая и терпеливая, начала метаться в клетке его безразличия. Ему нужно было, чтобы она кожей почувствовала, её присутствие больше не работает. .

Но это была игра на выживание, в которой он сам был главным заложником.

Игнорировать её, всё равно что добровольно лишать себя кислорода. Его тянуло к ней с какой-то извращенной, физиологической силой.

Он хотел, чтобы она сама, нарушив свой сценарий, пришла к нему.

Он будет наблюдать за её агонией издалека, не позволяя себе ни одного лишнего движения.

Он хотел, чтобы в финале Николь поняла, она может играть сколько угодно, но её мир начинает вращаться только тогда, когда он позволяет ей существовать в своем поле зрения.

Я уже почти привыкла к его молчанию. Почти. Но каждый день этот игнор пробивает меня насквозь, как ледяная дрожь, которая ползёт по позвоночнику. Клим не просто меня игнорирует, он превращает это в искусство, в игру. И я знаю, что это сознательно. Он знает, что я чувствую, что моя самооценка вздрагивает при каждом его движении.

Он сидит в библиотеке, на другом конце комнаты, руки на тетрадях, взгляд сосредоточен на схемах, на цифрах, на всём, кроме меня. И всё же я знаю, что он видит меня. Видит каждый жест, каждое движение, каждый вдох. Он делает вид, что меня нет, и это похоже на пытку. Страдания внутри становятся почти физическими. А я, словно дура, стараюсь не думать о том, что он делает это намеренно.

Но я не сдаюсь. Стараюсь не зацикливаться. Найти себе занятие.

Я подтягиваюсь в учёбе. Я переписываю конспекты, перечитываю каждый кейс, работаю с графиками, моделями, прогнозами. Я концентрируюсь на каждом задании, на каждой задаче. И это работает. Эдельштейн похвалила меня.

- Николь, ваши графики распределения потоков, отличные. Особенно впечатляет, как вы связываете модели с практическими наблюдениями. Ранее у вас были пробелы в логике, а теперь, порядок, чёткость, аккуратность.

Я едва сдержала улыбку, но было пусто. И все равно. Его отсутствие, его холодное равнодушие продолжало давить на меня, как тяжёлая плита. Я знаю, что он замечает мой прогресс. Я знаю, что он видит, как я расту, как становлюсь сильнее. И это странно, и одновременно приятно.

Каждый его взгляд, даже когда он не смотрит на меня, оставляет шрамы на моей уверенности. Каждое движение его рук, это сигнал, что я всё ещё часть его мира, даже если он делает вид, что меня нет.

Я чувствую, как меня тянет к нему. Как бы я ни пыталась спрятаться в учебе, в успехах, в логике, его игнор, это магнит. И я, несмотря на всю свою силу в этой области, всё равно невольно реагирую. Страсть, желание, обида, тревога, всё смешано в клубок, который сжимает грудь.

Каждый день я живу с этим противоречием. Я расту, я учусь, я сильнее, я умнее. Но мне всё равно больно. Он не даёт мне покоя. И в этом есть своя извращённая притягательность. Я хочу его внимания, даже если знаю, что это разрушительно.

Это началось сразу по возвращении в Атлас. Первую неделю я еще по инерции пыталась поймать его взгляд в столовой или в главном холле, но Клим Зарницкий возвел вокруг себя невидимую стену.

Это проявлялось в мелочах, которые били больнее открытых оскорблений. В столовой он мог стоять в очереди прямо за мной, практически дыша мне в затылок, но в ту секунду, когда я оборачивалась, его взгляд становился абсолютно расфокусированным. Он смотрел сквозь мою голову на меню или на часы над входом, и в этом взгляде было столько ледяного отсутствия, что я физически ощущала себя прозрачной.

Он игнорил меня всегда и везде. В коридорах, на улице, даже на игре в лакросс.

Весь матч он был великолепен. Агрессивный, быстрый, пугающе точный. Каждый раз, когда он пробегал мимо, я видела пот на его висках и то, как тяжело вздымается его грудь.

В перерыве он подошел к скамейке прямо напротив меня. Между нами было два метра и сетка заграждения. Клим снял шлем, отбросил его в сторону и жадно припал к бутылке с водой. Струйка воды стекла по его подбородку на шею, исчезая под спортивной джерси.

Я встала. Медленно подошла к сетке, вцепившись в неё пальцами. Я смотрела на него в упор, ловя его дыхание. Клим вытер рот тыльной стороной ладони и начал оглядывать трибуны. Его взгляд скользил по лицам болельщиков, кивал кому-то из парней, улыбнулся Виктории, которая махала ему с верхнего ряда.

И вот его глаза дошли до меня.

Время замедлилось. Я была уверена, сейчас. Сейчас он взорвется или хотя бы дернет углом губ. Но! Его взор прошел сквозь мою голову, задержался на пустом пластиковом стаканчике, валявшемся под моей скамьей, и переместился дальше.