Аня:

Нервный срыв. Таблетки. Потом клиника. Ничего криминального, просто человек оказался слабее системы, в которой вырос. Это было несколько лет назад, всё быстро замяли, чтобы фамилия не всплывала в новостях.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

Николь для Ани :

А Клим?

Аня:

А Клим, что Клим? На нём ответственность, репутация семьи, контроль. После этого он стал ещё более закрытым. Как будто решил, что если кто-то и должен сломаться, то точно не он.

Я опустила взгляд на телефон. Перед глазами вдруг всплыло лицо Клима, сосредоточенное, холодное, будто высеченное из камня.

Николь для Ани :

Он винит себя?

Ответ пришёл не сразу.

Аня:

Скорее всего. Просто такие, как он, никогда об этом не говорят.

Я долго смотрела на экран. Теперь его резкость, его попытка всё держать в руках, даже меня, переставали быть просто высокомерием.

Николь :

Знаешь, это мерзко. Делать из детей проекты, давить до срыва, а потом делать вид, что просто не выдержал , будто он просто слабый. Если бы его семья хоть раз выбрала человека, а не фамилию, ничего бы этого не было.

Сообщение улетело.

И только в следующую секунду я увидела не имя Ани над чатом, а короткое, страшное:

Неизвестный абонент.

У меня похолодело всё.

Совсем всё.

Я уставилась на экран, не моргая, чувствуя, как кровь отливает от лица, а сердце начинает колотиться где-то в горле. В голове будто щёлкнул тумблер: нет, нет, нет. Я быстро пролистала вверх, переписка с неизвестного номера. Я отвечала из неё. Я писала ему.

-Господи… -выдох сорвался почти всхлипом.

Руки задрожали так, что телефон едва не выпал. Я хотела стереть сообщение, но было поздно. Под ним уже стояло маленькое, безжалостное:

Прочитано.

Я моментально переименовала абонента.

Я сидела на кровати, вцепившись в телефон, как в спасательный круг, и впервые за всё это время по-настоящему испугалась. Не его силы. Не его влияния. А того, что я только что сказала ему вслух то, о чём никто никогда не говорил. Но, может быть он не поймет о чем речь.

Прошла секунда. Вторая. Вечность.

Экран снова загорелся.

Клим:

Ты сейчас говоришь про моего брата?

Это было без знаков препинания. Без эмоций. И от этого, страшнее всего.

Я почувствовала, как по спине побежал холод. Хотелось соврать. Сказать, что это не ему. Что он всё неправильно понял. Что это вообще не о нём.

Но он уже понял.

Точки печатания появились почти сразу… и исчезли. Потом снова появились. Он читал. Перечитывал. Переваривал.

Наконец пришло ещё одно сообщение.

Клим:

Ты не имеешь права.

Я зажмурилась. Горло сжало так, что стало трудно дышать. Но вместо того чтобы отступить, внутри вдруг поднялось упрямое, дрожащее чувство, если сейчас отступлю, то буду врать и ему, и себе.

Я медленно набрала ответ, стирая и переписывая слова несколько раз.

Николь для Клима :

Я знаю. Но это не делает это неправдой.

Ответа не было.

Минуту. Две.

Я уже представляла, как он снова закроется, отрежет меня, сотрёт этот номер, как ошибку. И, возможно, это было бы правильнее.

Телефон завибрировал.

Клим:

Ты хоть понимаешь, куда лезешь, Николь?

Я посмотрела на эти слова сквозь мутную пелену.

Николь для Клима :

Нет. Но я понимаю, что молчать, хуже.

Экран снова загорелся. Я сжала телефон так, что пальцы побелели. Сердце ушло куда-то в горло. И я увидела его сообщение.

Клим:

Мой брат. И если ты ещё раз хоть слово скажешь про него, либо позволишь обсуждать его с другими, я сломаю всё, что тебе дорого. Поняла?

Я отпустила телефон, и он с глухим стуком упал на кровать. Внутри холод, ледяной и острый. Я знала, что это не пустые слова. Его тон был как удар, резкий, окончательный, безжалостный.

Я впервые осознала, что не видела половины того, на что он способен.

Пальцы машинально набрали новое сообщение.

Николь для Клима :

Мы увидимся завтра?

Экран мигнул почти мгновенно.

Клим:

Плевать.

Я села, обхватив колени руками, и тихо пробормотала:

- Значит, всё сначала…

Я думала, что возвращение к началу , это как шанс всё исправить, как новый старт.

Я ошибалась.

Я ещё даже не представляла, насколько он способен на жестокость, на контроль, на то, что заставит меня раз за разом сомневаться в себе. Насколько глубоко он умеет проникнуть в мою жизнь и мои чувства.

Алена, благодарю Вас за награду) Очень приятно, спасибо Вам большое)))

Ты сегодня занята?

Аня написала это рано утром, когда я ещё лежала в кровати, прокручивая в голове обрывки вчерашнего вечера.

Я долго смотрела на экран.

Смотря для чего.

Ветер с Ладоги был колючим, пропитанным запахом озерной соли и леса. Он бесцеремонно трепал подолы наших графитовых пальто, пока мы стояли на открытой террасе внутреннего двора. Атлас отсюда казался еще более монументальным, кольцо бетонных корпусов замыкало пространство, оставляя над головой лишь лоскут свинцового неба.

Аня Бельская стояла у самого края парапета. Она не щурилась от резких порывов ветра, бьющих в лицо, напротив, Аня подставляла им кожу, бледную до синевы, словно пыталась выветрить из себя остатки того тепла, что ещё теплилось в ней до краха.

-В Атласе красиво, правда? - внезапно произнесла она, не оборачиваясь, и её голос, низкий и чуть хриплый, не дрогнул на ветру. - Красота мертвой эстетики. Здесь ничто не растет само по себе. Только то, что было спроектировано, залито бетоном и подчинено графику. Но бетон имеет свойство трескаться, если ударить в нужное место.

В этот момент за нашими спинами раздался тот самый звук, который заставил Аню мгновенно перемениться в лице, резкий, неритмичный стук металла о камень. Цок... цок... Аня медленно отстранилась от парапета, её плечи расправились, а подбородок взлетел вверх.

Из тени дверного проема, пошатываясь и тяжело опираясь на костыли, вывалился Назар.

-Твою, мать! Теперь понятно, почему тебя потянуло погулять, в такую погоду, -протянула я обреченно.

Назар выглядел нелепо и опасно одновременно. Правая нога в громоздком черном ортезе, пара костылей, в которые он вцеплялся с яростью утопающего. Его лицо, обычно лощеное и самоуверенное, теперь было бледным, с проступившей щетиной и лихорадочным блеском в глазах.

Заметив нас, он замедлился. Костыли глухо ударили в бетон.