- Клим, - шептала я, а слезы капали на его пальцы. - Клим, вернись, пожалуйста, вернись.

Он не открывал глаза, но его пальцы чуть-чуть шевельнулись, сжали мою руку. Я почувствовала эту слабую, почти неощутимую силу, и заплакала сильнее от облегчения, от радости, от надежды, которая вспыхнула с новой силой.

- Он шевелится! - закричала я, и Назар подскочил к нам, посмотрел на руку Клима, на его лицо, я увидела, как его глаза наполняются слезами, которые он сдерживал, стиснув зубы.

- Живучий, - сказал он хрипло.

Клима закутали в спальники, обложили грелками, сунули в руки кружку с горячей водой. Но он не мог пить, зубы стучали, руки тряслись, я держала кружку, помогала ему сделать глоток. Он смотрел на меня мутными, ничего не понимающими глазами, но я видела, как он медленно возвращается, как цвет возвращается к его лицу, как начинается дрожь мелкая, болезненная.

- Ты как? - спросила я, когда он смог сделать несколько глотков и перестал кашлять.

Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на улыбку, такую слабую, такую измученную.

- Жить буду, - прохрипел он, голос был чужим, хриплым.

Я сидела рядом, держала его руку, смотрела, как он дышит и считала каждый вдох, каждый выдох, каждую секунду, которая возвращала его мне.

Назар сидел в углу палатки, закутанный в одеяла, пил горячий чай из кружки, и я видела, как его руки все еще дрожат. Не от холода, от пережитого ужаса, от того, что он чуть не потерял друга, от того, что он нырял в ледяную воду и шарил в темноте, пока не наткнулся на тело Клима.

- Спасибо, - сказала я, глядя на него. - Ты спас его.

- Он бы и сам выплыл, - ответил Назар, отводя взгляд. - Я просто помог немного.

- Не выплыл бы, - сказал Клим.

В палатке повисла тишина, и я чувствовала, как тяжело всем, кто был здесь, как каждый осознает, насколько близка была трагедия.

Я посмотрела на Клима, на его лицо, на котором медленно проступал цвет, на его руки, которые начинали розоветь, и чувствовала, как страх отпускает, как уходит паника, как возвращается способность думать и дышать.

- Ты дурак, - сказала я тихо. - Дурак, идиот, придурок.

- Я понял, - он открыл глаза и посмотрел на меня, в его взгляде было столько тепла, столько благодарности, столько того, что он никогда не умел выражать словами, что я снова заплакала, и он вытер мои слезы ледяными, дрожащими пальцами, это прикосновение было нежнее всех поцелуев на свете.

- Не плачь, - сказал он. - Я же живой.

- Знаю, - всхлипнула я. - Поэтому и плачу.

Он усмехнулся, и я увидела, как он устал. Как силы покидают его, как глаза закрываются сами собой. Я придвинулась ближе, обняла его, чувствуя, как его тело согревается, как дрожь постепенно утихает, как дыхание становится глубже и спокойнее.

- Отдыхай, - прошептала я, и он кивнул, не открывая глаз.

А ночью ему стало хуже.

Ночью Ладога решила забрать свой долг до конца. Клим начал метаться по спальнику, его дыхание стало свистящим, а кожа из бледной превратилась в пугающе багровую. Жар сжигал его изнутри. На рассвете прилетел вертолет, и под вой винтов его, опутанного трубками и обложенного кислородными масками, увезли в городскую больницу.

Диагноз был беспощадным, двустороннее воспаление легких, осложненное сильным переохлаждением и шоком. Первые три дня я жила в коридоре реанимации, засыпая на жестких пластиковых стульях, пока врачи не перевели его в отдельную палату. Он был страшно слаб. Его руки, когда-то сильные и властные, теперь казались прозрачными, а голос едва достигал шепота.

Меня заставляли возвращаться в Атлас на учебу, сессия не ждала, и Назар буквально силой увозил меня на пары, обещая звонить каждую минуту.

В тот день я возвращалась в больницу с букетом каких-то нелепых цветов и учебниками которые все равно не могла открыть. Возле палаты Клима стояли двое мужчин в черных костюмах. Охрана. Моё сердце пропустило удар. Я знала, кто внутри.

Я вошла тихо. Клим спал, его лицо на фоне белых подушек казалось восковым. А в кресле у окна, спиной к свету, сидел человек, одно присутствие которого вымораживало воздух в комнате.

Александр Зарницкий.

Он сидел, не снимая дорогого темно-серого пальто, которое подчеркивало его массивные, тяжелые плечи. Седые виски, жесткая, почти хирургическая линия рта и те самые серые глаза, что и у Клима, но выжженные дотла холодом и безжалостностью. Он не шелохнулся, когда я вошла, лишь медленно перевел взгляд с сына на меня.

- Выйдем, - произнес он. Голос был негромким, но в нем лязгнул металл, не терпящий возражений.

Я хотела посмотреть на Клима, коснуться его руки, убедиться, что он дышит, что он жив, но Александр уже поднялся, и его фигура заслонила собой весь свет из окна.

Мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и выйти в коридор, чувствуя, как тяжело ступают мои ноги, как немеют пальцы, сжимающие букет, который вдруг стал ненужным.

Мы остановились у окна в конце коридора, там, где больничная тишина казалась особенно плотной.

Я стояла напротив него, чувствуя себя мухой под стеклом, которую рассматривают перед тем, как раздавить. Александр Зарницкий не торопился. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже видела у Клима в самые страшные моменты когда он решал, что делать с человеком, который перестал быть ему полезен. Только у отца этого выражения было в сто раз больше, и оно было отточено годами власти, денег и абсолютной безнаказанности.

- Мой сын, - начал он медленно, и каждое слово падало в тишину коридора, как камень в воду, расходясь холодными кругами, - мой сын едва не погиб. Он лежал в реанимации, врачи боролись за его жизнь, а вы были рядом. Я знаю. Я ценю это. Но вы должны понять одну простую вещь.

Он наклонился вперед, и его серые глаза впились в меня, не отпуская, не давая отвести взгляд.

- Вы приносите ему несчастья.

Эти слова ударили меня, как пощечина. Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что это неправда, что Клим сам выбрал быть со мной. Но Александр поднял руку, и я замолчала, потому что в этом жесте было что-то такое, что не терпело возражений.

- Не перебивайте, - сказал он спокойно. - Я не закончил. Я не знаю, что у вас с ним было. Не хочу знать. Но с того момента, как вы появились в его жизни, он перестал быть тем, кем должен быть. Он потерял фокус, потерял контроль, потерял цель. Вместо того чтобы заниматься делами, он тратит время на это.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.

- Я не хочу, чтобы вы снова его видели, - сказал он, и в его голосе не было сомнений, не было колебаний, только холодная, абсолютная уверенность в том, что он имеет право распоряжаться чужими жизнями. - Это не просьба. Это требование.

Я подняла голову, посмотрела на него, и внутри меня что-то закипело, поднялось из самых глубин, из того места, где жила первая Николь, та, которая не умела прощать, не умела отступать, не умела сдаваться.

- Вы не можете мне запретить, - сказала я, голос мой дрожал, но я не отвела взгляда. - Клим взрослый человек. Он сам решает, с кем ему быть.

Александр Зарницкий улыбнулся.

Это была страшная улыбка холодная, снисходительная, как у взрослого, который смотрит на ребенка, возомнившего, что он может спорить с неизбежным.

- Дорогая моя, - сказал он тихо, и в этом «дорогая» было столько яда, что у меня перехватило дыхание, - вы, кажется, не понимаете, с кем имеете дело. Я не запрещаю. Я ставлю перед фактом.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ненависти, не было злости, только абсолютная, ледяная решимость человека, который не привык проигрывать и не собирается проигрывать сейчас.

- Я положу на это все свое влияние, - сказал он, и каждое слово было как удар молота. - Все связи, деньги, ресурсы. Я не остановлюсь ни перед чем. Вы можете быть дочерью кого угодно, это не имеет значения. Для меня это принципиальный вопрос. Вопрос крови, имени, наследия.