А Клим. Клим вел себя так, будто меня стерли ластиком.

Прошло две недели этого странного вакуума. Он не звонил. Не писал. Но вчера прислал за мной машину. Без объяснений, просто водитель под окнами и короткое: «Клим Александрович ждет».

Мы приехали в какой-то закрытый загородный клуб. Тишина, сосны, запах хвои.

Клим сидел в глубоком кожаном кресле, небрежно откинувшись на спинку. В полумраке комнаты свет от тяжелой люстры падал на него под углом, высекая резкие, почти хищные скулы и жесткую линию челюсти. Одна его рука лениво покоилась на подлокотнике, длинные пальцы чуть подрагивали в такт какой-то его внутренней мысли. В другой он держал стакан, медленно вращая его..

Даже сейчас, в этой расслабленной позе, от него веяло пугающей силой. Черная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами открывала вид на напряженную шею, а перекаты мышц на его предплечьях казались вылитыми из стали. Он выглядел как античный бог, сошедший с пьедестала, чтобы мимоходом разрушить пару жизней.

Я против воли залюбовалась им. Тем, как уверенно он занимал пространство, как властно держал паузу. В его движениях не было ни капли суеты только холодная, выверенная грация. Он был чертовски красив той опасной красотой, от которой хочется бежать и одновременно, подойти вплотную, чтобы сгореть в этом ледяном пламени.

Я села напротив. Молча. Ждала, когда он начнет свой очередной сеанс унижения или нравоучений. Но он даже голову не поднял.

И тут он заговорил.

-Марк звонил сегодня.

Голос был ровным, без единой эмоции. - Просил передать, чтобы ты забрала свои оставшиеся вещи из его дома. Сказал, Лине неудобно, что твои платья до сих пор висят в гардеробе.

В груди кольнуло, но я лишь криво усмехнулась. -Сам побоялся сказать? Решил через тебя действовать?

- Он не боится, Николь. Ему просто всё равно. Он занят выбором колец.

Клим наконец посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым и абсолютно непроницаемым. Никакого огня, никакой той ярости, что была между нами на кухне. Просто холодная дистанция.

- Ты выглядишь паршиво, - констатировал он, рассматривая мои круги под глазами. -Тебе стоит съездить куда-нибудь. В горы или на море. Подальше отсюда.

- А тебе-то что? -я подалась вперед, вглядываясь в его каменное лицо. — Две недели тишины, Клим. Зачем позвал сейчас? Чтобы пересказать просьбы Марка?

- Я позвал тебя, потому что мне не нравится, когда в моих делах остаются хвосты. Наша ситуация в ту ночь была ошибкой. Обоюдной. Я хочу, чтобы ты это зафиксировала и перестала искать в моих действиях какой-то скрытый смысл.

Я почувствовала, как внутри всё закипает. - Ошибкой? То есть то, как ты прижимал меня к себе, как дышал мне в шею… это был просто сбой в системе? Ты сейчас сидишь здесь и на полном серьезе втираешь мне это?

- Именно, - Клим даже не моргнул. - Я был не в себе. Ты была в истерике. Это химия, биология, называй как хочешь. Но это не значит, что ты мне нравишься, Николь. Скорее наоборот.

Это было так странно. Он сидел в полуметре, и я видела, как под тонкой тканью его рубашки перекатываются мышцы, когда он шевелится. Я чувствовала его запах. Но он выстроил между нами такую стену равнодушия, что я физически ощущала холод. Он не пытался меня прогнать, не злился. Он просто обнулил нас.

- Ты лжец, -прошептала я, чувствуя, как наворачиваются слезы,уже не от горя, а от этой его ледяной непробиваемости. - Ты смотришь на меня сейчас и видишь всё. Ты помнишь каждое движение моих рук по твоим плечам. Почему ты так боишься это признать?

Клим встал. Медленно, по-хозяйски. - Я ничего не боюсь. Я просто не трачу время на то, что не имеет перспективы. Марк счастлив, ты свободна. Всё встало на свои места.

Он подошел ко мне, наклонился, и на секунду мне показалось, сейчас. Сейчас он сорвется. Его лицо было так близко, что я видела каждую ворсинку на его ресницах. Но он просто взял со стола свой телефон, лежавший рядом с моей рукой.

-Водитель отвезет тебя обратно. Постарайся больше не приходить туда, где тебя не ждут. Это выглядит дешево.

Он развернулся и ушел вглубь дома, оставив меня одну на этой гребаной веранде. Без криков, без страсти, без ответов.

Это было хуже любой ссоры. Он не показывал, что я ему интересна. Он вообще ничего не показывал. Но я видела, как он на мгновение сжал челюсти, когда я назвала его лжецом.

Маска сидела на нем идеально, но я была готова содрать её вместе с кожей.

Наши дни.

Самолет коснулся полосы так мягко, что я почти не заметила момента приземления. Москва встретила меня серым, промокшим небом, которое казалось еще более угрюмым после лондонской осени.

Мама стояла в VIP-терминале, безупречная, в пальто цвета графита, с неизменной ниткой жемчуга на шее. Мои родители, Громовы, были людьми старой закалки. Отец, владелец крупнейшего страхового холдинга, человек, который верил только фактам и цифрам. Мама , искусствовед, которая всю жизнь превращала наш дом в подобие музея. У нас не было принято истерить или жаловаться. Только достоинство. Только фасад.

-Николь, ты выглядишь уставшей,- мама прикоснулась своей сухой ладонью к моей щеке. - Марк звонил отцу. Он сказал, что ты приняла решение остаться в Лондоне навсегда.

- Марк много чего говорит, мама, - я отстранилась и направилась к выходу, где водитель уже грузил мои чемоданы. -Марк теперь в прошлом.

Дом на Новой Риге встретил меня запахом полированного дерева и холодным ароматом лилий. Я поднялась на второй этаж, толкнула тяжелую дверь в свою комнату. Всё было на местах, нежно-пастельные стены, стеллажи с книгами, которые я не открывала годами, и огромное зеркало в позолоченной раме.

Я упала на кровать, не снимая обуви. Телефон в сумке вибрировал от сообщений. Посмотрела, что прислали.

«Ник, ты в Москве? Марк в "Марокко" с этой своей... Мы идем мстить?

Я смотрела в потолок, на тяжелую хрустальную люстру, которая сейчас казалась мне скульптурой из застывших слез. Сообщения продолжали сыпаться, заставляя телефон подпрыгивать на покрывале.

«Ник, ты видела сторис Лины? Она выложила его руку на своем колене. Тварь!» «Зарницкий совсем берега попутал. Говорят, он лично настоял, чтобы тебя не звали на открытие сезона. »

«Мы его уничтожим».

Я горько усмехнулась. Мои подруги, бабочки-однодневки, чей максимум ,не поздороваться с кем-то в лобби отеля или написать язвительный комментарий с фейкового аккаунта. Они не понимали, что Клим Зарницкий это не человек, которого можно отменить. Это стихийное бедствие.

Я встала с кровати и подошла к зеркалу. Позолоченная рама, доставшаяся мне от прабабушки, всегда казалась мне символом преемственности и силы. Но сейчас в ней отражалась чужачка. Идеальный тон лица, помада цвета пыльной розы, кашемировый свитер, стоящий как подержанный автомобиль. Красивая обертка.

В свои двадцать лет я была именно такой, какой меня хотел видеть отец, статусным вложением. Типичная дочь Громова. Я рассматривала свою внешность отстраненно, словно это был манекен. Темные, почти черные волосы, густые, всегда идеально вытянутые утюжком, лежали волосок к волоску. Мама называла этот цвет горьким шоколадом, а я видела в зеркале просто глубокую, холодную тень, которая подчеркивала мою болезненную бледность.

У меня были темные глаза, которые в слабом свете комнаты казались почти черными, и прямые брови. Лицо еще сохраняло детскую мягкость в линии подбородка, но скулы уже проступили, острые, жесткие, как у отца. Я была высокой и неестественно худой, из тех девушек, на которых любая одежда сидит как на вешалке из дорогого бутика.

Я стерла помаду салфеткой. Под ней показались мои настоящие губы, бледные и покусанные от вечного внутреннего напряжения. Все эти двадцать лет меня учили правильно сидеть, правильно молчать и правильно улыбаться нужным людям. Моя внешность была моей броней, и Клим Зарницкий стал первым человеком, который не просто пробил эту броню, а проигнорировал её существование.