Я развернулась на каблуках и пошла прочь через пустой холл.

Я не оборачивалась. Только когда за мной закрылась тяжелая дверь лестничного пролета, я прислонилась к холодной стене и заставила себя дышать. Тело всё ещё выло от нереализованного желания, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояло его лицо.

Я ушла. Но я знала, что сегодня ночью в моей комнате его образ вернется с новой силой, и бороться с собой станет ещё невыносимее.

Я больше не ходила на его игры. Просто в какой-то момент я поймала себя на мысли, что снова стою у ограждения, делаю вид, что мне скучно, а сама считаю секунды до его выхода на поле, и мне стало противно от самой себя.

На следующий матч я не пошла.

Потом ещё раз.

Сначала было странно, как будто я пропускаю что-то обязательное, как лекцию или экзамен. В дни игр весь Атлас жил этим, коридоры пустели, из окон тянуло шумом, криками, гулом трибун. Даже воздух казался вибрирующим, как перед грозой.

А я оставалась.

Сидела в библиотеке дольше обычного, листала конспекты, не понимая ни слова. Бродила по почти пустым коридорам, слушая, как где-то далеко хлопают двери и эхом отдаются шаги. Иногда спускалась в столовую и медленно пила чай, который успевал остыть, пока я смотрела в одну точку.

Я знала, если пойду буду смотреть только на него.

Как он выходит на поле, как лениво потягивается, как поправляет перчатки, как двигается, уверенно, раздражающе спокойно, будто всё вокруг принадлежит ему по праву.

И он это почувствует.

А я больше не собиралась давать ему эту власть.

Передо мной лежала толстая антистресс-раскраска, какие-то бесконечные узоры, листья, переплетающиеся линии, которые требовали только одного, механически водить карандашом и ни о чём не думать. Я выбрала холодные цвета, серо-голубой, пыльно-зелёный и аккуратно закрашивала сегмент за сегментом, будто штрихами могла навести порядок внутри себя.

Телефон тихо завибрировал.

Аня:

Кто-то сегодня в ударе. Или не в духе, с какой стороны посмотреть. По трибунам почти перестал шарить глазами. Привыкает мальчик к твоему отсутствию.

Я скользнула взглядом по экрану, задержалась на слове привыкает, хмыкнула беззвучно и положила телефон рядом, даже не открывая чат. Карандаш снова коснулся бумаги. Линии. Узор. Тишина.

Прошло минут сорок может, больше, я потеряла счёт времени.

Телефон снова дрогнул.

Аня:

Его удалили с поля. За грубую игру. Неадекват он, конечно, тот ещё.

Я на секунду замерла, но потом просто провела штрих чуть сильнее, заполняя очередной фрагмент. Сердце сделало короткий скачок, и затихло.

Ну удалили и удалили. Его проблемы.

Я пыталась рассуждать спокойно, он всегда был таким резким, вспыльчивым, уверенным, что мир обязан подстраиваться под его настроение. Ничего нового. Ничего, что должно меня касаться.

Я снова уткнулась в раскраску, ведя линию вдоль витиеватого орнамента.

И вдруг, резкий хлопок.

Я дёрнулась так, что карандаш оставил кривую царапину через аккуратный узор.

В окно, прямо напротив моего стола, ударился снежок, рассыпался белыми хлопьями по стеклу.

Я подняла голову.

Он стоял на улице.

Клим.

Прямо под окном, чуть в стороне от дорожки, где уже протоптали тёмную полосу в снегу. В руке шлем, который он держал небрежно, будто забыл, что вообще держит. Он был одет слишком легко для зимы, тонкая игровая форма прилипла к телу, подчеркивая плечи и грудь, на шее расстёгнутый ворот.

Волосы были влажные, растрёпанные, словно он только что сорвал шлем, тёмные пряди прилипали к вискам и лбу. Щёки чуть покрасневшие от холода и игры, губы приоткрыты, дыхание тяжёлое. От него даже через стекло веяло той самой смесью. Мороз, адреналин, пот после матча.

Он смотрел прямо на меня.

Я не шевелилась. Только чувствовала, как внутри медленно поднимается знакомое напряжение, тонкая струна, натянутая до предела.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд, которые растянулись почти до вечности.

Потом он чуть наклонил голову, едва заметно и развернулся.

Я видела, как он быстро пересёк двор, толкнул дверь входа.

Сердце ударило сильнее.

Он идёт сюда.

Прямо ко мне.

Я не оборачивалась. Я сжимала карандаш так сильно, что грифель хрустнул, оставляя на бумаге жирную некрасивую точку.

Шаги. Тяжелые, гулкие шаги бутс по паркету. Остановились прямо за моей спиной. Воздух вокруг меня мгновенно изменился, он стал горячим, влажным и пропитался тем самым запахом, от которого у меня по ночам сводило мышцы.

-Психическое отклонение, потянуло картинки разрисовывать?- ядовитый, злой тон.

Я медленно повернулась, вскидывая подбородок. Он выглядел дико. Спортивная джерси насквозь промокла, на скуле алела свежая царапина, а глаза, в них не было льда, там было серое, штормовое безумие.

-Решил сменить тактику, Клим? - ядовито выплюнула я, хотя сердце предательски пропустило удар. - А как же твой игнор?

Клим молчал. Он не стал язвить в ответ, не стал кричать. Он просто стоял вплотную, и я чувствовала, как от его промокшей формы исходит пар. Пришлось задрать голову, смотреть снизу вверх. Заставила себя сидеть, хотя ощущала его превосходство, из-за его положения. Его взгляд, медленно двинулся по моему лицу, будто он ощупывал меня физически. Он жадно задержался на моих глазах, спустился к губам, которые я закусила от волнения, и ниже к шее, где бешено колотилась жилка.

В этом взгляде не было нежности. Там была голая, злая потребность и то самое узнавание. Он видел мой румянец, видел, как дрожат мои пальцы, сжимающие сломанный карандаш. Он знал, что я чувствовала всё это время.

- Мне нужно сбросить напряжение, - его голос прозвучал так низко и хрипло, что у меня по спине пробежал электрический разряд. - Игра была паршивой.

Клим навис над столом, запирая меня своим телом. Небрежно положил шлем на мои рисунки.

- Я хочу трахнуть тебя, - выдохнул он мне прямо в губы. - Прямо сейчас. На этом самом столе, среди твоих дебильных раскрасок.

Слова Клима ударили наотмашь. Не признание, не извинение за тот яд, что он выливал на меня неделями, а просто сухая, животная констатация факта.

Меня затрясло. Но не от того желания, что мучило меня по ночам, а от обжигающей, черной ярости, которая в одно мгновение перечеркнула весь лихорадочный жар внизу живота.

-Трахнуть? - я прошипела это слово ему в самые губы, чувствуя, как от гнева немеют кончики пальцев.

Я резко оттолкнула его в грудь. Джерси была мокрой и холодной, но под ней перекатывались стальные мышцы. Он даже не пошатнулся, только сильнее вцепился пальцами в край стола, сминая мои раскраски.

-Ты совсем берега попутал в своем самолюбовании? Сначала ты смешиваешь меня с грязью, а теперь приходишь и предлагаешь ЭТО? Потому что у тебя игра была паршивой?

Я вскочила со стула, оказываясь с ним лицом к лицу. Мои глаза горели ненавистью.

- Да ты просто скотина, Клим. Высокомерная, наглая скотина, которая не видит вокруг себя людей.

Клим сузил глаза, его ноздри хищно раздулись. Он явно не ожидал такого отпора после того, как буквально минуту назад читал мое желание по расширенным зрачкам.

- Отойди от меня, - я чеканила каждое слово, хотя внутри всё клокотало. - Слышишь? Пойди в душ, остынь, найди себе какую-нибудь безмозглую идиотку, которая сочтет за честь стать твоей подстилкой на вечер. А ко мне, - я ткнула его пальцем в твердую грудь, - ко мне больше не смей подходить с такими предложениями. Ты мне противен. Твое отношение ко мне, противно.

Клим не отступил. Напротив, он перехватил мою руку, которой я тыкала в его грудь, и сжал запястье так сильно, что я вскрикнула.