Однако, он напомнил себе, что Мари пока была жива, а полнолуние — его злейший враг, приближалось неимоверно быстро, и уже сегодняшняя ночь принесёт ему боль и страдания, которые придут к нему после беспамятства в звериной шкуре. А потому следовало оградить девушку от себя самого — да, тот проходимец мог воспользоваться этим досадным обстоятельством, но выглядел он достаточно неважно. Должно быть рана лишала его сил, и, возможно, сегодня ночью он не рискнёт сунуться в замок. Вся надежда была лишь на это.

Взяв себя в руки и направив поток мысли в нужное русло, Албер решительно поднялся наверх. Мари спала всё в той же позе, в которой он её оставил, и казалась мертвенно-бледной. Однако дыхание её было частым, а глазные яблоки под плотно прикрытыми веками вздрагивали, выдавая нервозность. Одному богу было известно, что она видела там, в своих снах, и видела ли вообще. Однако стоило поторопиться.

Мысленно попрощавшись с девушкой до следующего утра, он прикрыл дверь и запер её на ключ. Затем спустился вниз и, отыскав в связке ключей ключ от подвала, направился к ржавой решётке, отделявшей его от прочего пространства.

Взяв в руки факел, герр Нильссон спустился по ступеням вниз, почти с ностальгическим чувством поглядывая на старые, покрытые плотным слоем паутины и плесени стены. Сколько же времени он здесь не был? Должно быть, целую вечность. Необходимость в том отпала, когда остров лишился последнего человека, для которого Албер мог представлять опасность. А до того, наделав страшных дел по незнанию, он был вынужден заказать у кузнецов самые прочные цепи, какие могли выдержать сотню буйволов, и закрепить их так, чтобы ни одно живое самое сильное существо на свете не смогло их вырвать из стены. И с тех пор раз в месяц он приковывал себя в тайне от других этими цепями, бросая ключ к ногам — зверь, в которого он превращался, не мог им воспользоваться. Но вот человек, которым Албер вновь становился на следующее утро после полнолуния легко мог его достать.

Свернув в необходимую камеру, коих тут было большое количество, он первым делом осмотрелся и осмотрел те самые цепи. Ничего не изменилось, казалось, даже ржавчины на них не стало больше, лишь пыль, лишь тлен и безысходность — верные спутники обветшалого одиночества никуда не исчезли. Как же не хотелось лишать себя свободы, но ради Мари это было просто жизненно необходимо. Надо было решаться.

Привычно закрепив на руках и ногах специальные кандалы, герр Нильссон ещё раз подёргал цепи, вновь проверив их на прочность. А после опустился прямо на пол камеры, чувствую приближение неизбежного. Увы, он так и не научился контролировать превращение, хотя с общим контролем в течении всего месяца справлялся просто великолепно. Но эта единственная в месяце ночь разом перечёркивала все его старания, превращая из вполне сдержанного, уравновешенного человека в кровожадное существо, жаждущее крови и убийств.

И ему было не важно, кто перед ним — мужчина, женщина или ребёнок, он мог убить с одинаковой жестокостью представителя любого пола, возраста и сословия, словом, был бездушным Зверем, разрывающим хрупкую человеческую плоть без страха и сожаления. Точно так же, как наутро терзала его собственная совесть — увы, память о совершённых деяниях никуда не исчезала, укладываясь тяжким грузом на без того уже гружённые ей плечи мужчины.

Одним словом, следовало обезопасить единственную живую душу, которая ещё имела для хозяина замка хоть какое-то значение.

Албер закрыл глаза, приготовившись к долгому ожиданию неизбежного. Он уже чувствовал пагубное влияние луны, но солнечный свет мешал ей окончательно захватить власть над ним, это была прерогатива ночи. И всё же солнце медленно, но верно оставляло свои позиции в небе, Алберу не обязательно это было видеть, он мог просто это чувствовать. Вначале появлялось тревожное беспокойство, переходящее в нестерпимую тоску. Та в свою очередь выливалась в ненависть ко всему живому, граничащую с жаждой убивать, и после это желание только усиливалось. Он хорошо помнил свои ночи в обличии зверя, понимая всё, но даже не предпринимая ничего, чтобы остановить это безумие — в такие минуты Албер чётко осознавал, что всё делает правильно. И только человеческий облик заставлял его каждый раз ужасаться тем мыслям, что были обыденными в голове волка.

Такой судьбы Мари он точно не желал.

… И вот началось. По телу побежали мурашки, перерастающие в судороги. Тело затряслось, испытывая жгучую боль, трансформируясь, теряя человеческий облик и всё более походя на зверя. Цепи тряслись, звенели, ограничивая свободу разъярённого существа, с ног до головы, покрытого светлой шерстью. Из разинутой клыкастой пасти на пол стекала обильная слюна, а в горящих янтарным огнём глазах потерялась всякая человечность — герр Нильссон перестал быть собой.

Волчий вой, раздавшийся, казалось, из глубин ада, а на деле из глубокого подвала, пронзил замок, отразившись ото всех стен, пройдя сквозь их остротой волны, взметнувшись к верхним этажам.

Он был таким громким, что смог проникнуть в сознание той, что спала беспробудным сном уже более суток. Этот звук напугал её, заметавшись внутри игрушечным волчком, сея панику и ужас. Мячиком ударяясь о стены сознания, он словно давал ей сигнал, такой, сродни жажде или голоду, или более сильному желанию жить…

Мари распахнула глаза, возвращаясь в реальность.

У хорошей мести нет срока давности.

Она вспоминала об этом каждый раз, когда видела, как поднимается духом тот, кого она обрекла на вечные муки. Ад при жизни — что может быть слаще в качестве мести для того, кто уничтожил её.

Странное сочетание.

Говорят, любовь — это самое светлое, что может возникнуть между людьми. И она пыталась любить — при жизни. Пока эта самая любовь не уничтожила её, растоптав, смешав с грязью, выкинув на обочину жизни. Не в прямом смысле, но…

Она пыталась!

Ещё помнила, как собственноручно вышивала кружева на приданном, лелея надежду, мечтая о будущем. Ей говорили, он был завидным женихом. Высоким, коренастым, богатым. А много ли надо разгулявшемуся девичьему воображению, чтобы заочно влюбиться в своего будущего мужа, увидев его до того лишь раз?

Ей говорили, что он был справедливым, не злым, работящим. И она стежок за стежком вкладывала эти мысли в свою работу, вышивая узор на ночной сорочке, которую должна была надеть в первую брачную ночь со своим супругом.

Служанки щебетали, расхваливая ярла этих земель. От их слов становилось то горячо, а то и жарко, и девичьи щёки пылали алым — она уже представляла их первую брачную ночь, с трепетом и волнением, хотя до неё ещё было не скоро.

Откуда же ей было знать, что мужчины порой бывают так переменчивы!

… когда она узнала о его измене, то смолчала, до крови прикусив язык. В конце концов, старшие ей объяснили, что он ей не был на то время мужем, а у мужчин бывают свои специфические потребности.

Настоящим ударом стало то, что он отказался жениться на ней, пообещав вернуть и приданное, и откуп в тройном размере, а виной тому стала какая-то гулящая девка-простолюдинка, увидев которую воочию она потеряла дар речи — настолько та была хороша.

Тогда впервые она и почувствовала себя полным ничтожеством и уродиной — нет, няньки с детства любили приговаривать ей, как она миловидна и красива, но что такое настоящая красота она поняла лишь взглянув на любовницу своего бывшего жениха.

В тот миг она всё поняла. Но обиженное самолюбие не желало мириться, и она решилась на страшное…

Милая, избалованная, наивная девочка, что никогда в жизни не делала ничего плохого, отправилась за помощью к той, о которой по округе ходила дурная слава. Горбатая старуха Хильда жила в лесу на отшибе, к людям выходила редко, но значилась у них местной ведьмой, а потому пользовалась неким благоговейным уважением и вызывала страх у местных. Говорили, она умела заговаривать животных и переселять в их тела души людей, лечила их заветной травой, что могла стать лекарством или отравой в зависимости от помыслов той и силой мысли подчинять себе разум тех, кто физически был сильнее.