— Я не оборотень. — тише произнёс тот. — Не совсем…

— Что значит — не совсем?! — вытаращила глаза девушка. — Как это понимать?!

Мистер Уокер вновь поморщился от боли, а после решился на признание.

— Только на половину. Моя мать была обычной женщиной, а отец этим мерзким отродьем, которое я поклялся уничтожать во всех странах и континентах нашей планеты! После того, как он сделал это с ней… после того, как убил…

— Но зачем он совершил это? — у Марисоль сердце сжималось от боли, когда она смотрела на этого сильного мужчины, сейчас угнетённого страшными воспоминаниями.

— Оборотни не контролируют себя в полнолуние. Он запирался в подвале, пристёгивая цепями в такие дни, но всё равно мы слышали его нечеловеческие крики всю ночь до самого рассвета. Отец требовал свободы и крови, у оборотней нет ничего важнее этого — в ипостаси зверя. Утром он вновь превращался в человека, но это время нужно было просто пережить. Мы привыкли, и хоть каждый раз было жутко и всю ночь напролёт мы не смыкали глаз, но были уверены, что он не выберется. И вот однажды это всё же случилось… Отец разорвал маму у меня на глазах, а меня не тронул лишь потому, что почуял во мне своего — полукровки у них обычное дело. Были бы умнее, перестали бы лезть к человеческим женщинам, ведь из такого смешанного потомства получаются отличные охотники на нечисть, особенно на оборотней. Ведь мы не превращаемся в полнолуние и всегда можем себя контролировать, а в остальном обладаем всеми теми же качествами, что и чистый вид. А ещё мы ненавидим их всей душой, ведь практически каждый из нас потерял по вине этих монстров кого-то из близких.

— Но сейчас не полнолуние, — наблюдательно заметила Марисоль. — И этот зверь понимал, что происходит…

— Да, — вновь согласился мистер Уокер. — Это меня и сбило с толку. В полнолуние они не разговорчивы — звери, как есть, хищники, волки. И он будто был наполовину обращённым — получеловек, полузверь. Я никогда прежде такого не видел…

Марисоль поёжилась от его слов. Ей порядком надоело быть героиней фэнтезийного романа про оборотней, тем более такого невероятного и страшного.

— А теперь твоя очередь признаться мне, кто ты такая на самом деле, — внезапно вернул ей вопрос по разоблачениям мистер Уокер. — И с кем ты разговаривала, пока я лежал тут без сознания… Да-да, кое-что я всё-таки слышал…

Мари бесцельно брела вдоль кромки пляжа раскинувшегося на много миль побережья, обняв себя руками, не чувствуя холода, не видя перед собой ничего и не думая ни о чём. Даже опасность, что, казалось, поджидает её здесь на каждом шагу, не заботила девушку. Какая разница, что её ждало в ближайшей перспективе? Она медленно сходила с ума, и хвататься за ускользающую из рук реальность больше не имело смысла.

Да и вообще, возможно, всё это было сном, очередным из череды бесконечных сновидений, что отравляли её разум, делали слабым тело. Море шелестело где-то с боку, больше не восхищая и не привлекая внимания, как прежде. Оно стало столь же бесцветным и безвкусным, как всё вокруг, и на это Мари тоже было всё равно.

— Мари! — громовой голос хозяина замка заставил её замереть на секунду, всего лишь на короткий миг, а после она отправилась дальше, решив, что всё же это неправда. — Остановись!

Он в два счёта догнал её, схватив за руки.

— Куда ты опять отправилась?! Мало тебе прошлых приключений!

Кажется, Албер был зол. Но девушка лишь безэмоционально пожала плечами и вновь попыталась идти вперёд, но герр Нильссон её удержал.

— Ты что, не слышишь меня? — с тревогой в голосе он попытался встряхнуть беглянку.

— Это тот самый мыс, с которого покончили с собой Ваша возлюбленная и все мои предшественницы? — не обращая внимания на вопрос Албера, задала свой Мари, указав на крутой выступ скалы, опасно склонившийся над омываемым водой берегом.

— Да. И что с того? — как можно спокойнее постарался ответить тот. — Тебе там нечего делать, это проклятое место…

— Вы же говорили, весь остров проклят, — спокойно возразила его собеседница. — Я просто хотела взглянуть, что в этом плохого?

— Но хорошего в этом точно ничего нет, — мужчина крепко сжал её руку, потянув по направлению к замку. — Пойдём, я наловил свежей рыбы и принёс из леса птичьих яиц. Сегодня ты поешь как следует и, возможно, болезнь замедлит своё наступление…

— Это опять сон, я просто сплю, — Мари не сопротивлялась, она послушно шла за мужчиной, но продолжала настаивать на своём.

— Нет, сейчас всё реально. Я пришёл в твою спальню, чтобы позвать тебя на завтрак, но никого там не обнаружил. И тогда я отправился на твои поиски, предчувствуя самое худшее. Пойми, как бы не было страшно в замке, снаружи всегда ещё страшнее, ещё опаснее для тебя. Я не хочу пугать, но ты и сама видела, какие вещи здесь происходят — объяснять отпадает смысл.

Мари более не возражала. Какой смысл спорить с причудами собственного воображения? Может быть, лучше насладится сказкой и почувствовать себя настоящей принцессой, или пленницей, или… Да кем угодно! Лишь бы не тосковать каждую минуту по родному дому и близким. Не думать, как им тяжело сейчас без неё, ведь они не знают, ничего не знают…

Девушка всхлипнула, тоска по родным отрезвила её, вернув чувства в привычное состояние. Как же ей не хотелось умирать, здесь, на чужбине, вдали от родных! И Марисоль… Ведь они так и не помирились с сестрой, ближе которой у неё на самом деле никого никогда не было. Мари знала, что стала тем яблоком раздора между ней и тем парнем, имени которого даже не помнила. А вот сестре он, кажется, был дорог.

Какой же дрянью она всё-таки была! И как по-свински могла вести себя с той, с кем была не разлей вода в детстве…

— Прости меня, Марисоль, — прошептала она одними губами, всхлипнув. Но Албер всё равно это расслышал.

— У кого ты просишь прощения? Должно быть, этот человек тебе очень дорог.

Мари не хотелось отвечать. И тогда Албер продолжил.

— Не бойся своих чувств. Порой это всё, что у нас есть, что действительно важно, чтобы не превратиться в камень подобно этим скалам, которым не страшно ничто и ничто не важно. Я это понял лишь когда остался один.

— Я просила прощения у своей сестры, — тихо призналась девушка. — Мы расстались на дурной ноте, хотя она совершенно не заслуживала такого отношения с моей стороны. Я осознала это только сейчас, ослеплённая банальной детской ревностью. Почему-то мне всегда казалось, что родители любят её больше, чем меня. Она всегда была… особенной, не такой, как все, и поэтому всё внимание доставалось именно ей. Я так думала, и думаю до сих пор. Но я всё равно люблю её, и любила всегда. Ревновала, но не любить не могла… Понимаешь, у меня с детства будто сидело что-то вот здесь, в груди, мне всё время хотелось, чтобы и на меня обратили внимание — не только родители, но и все остальные люди. Я как бы негласно соревновалась с Марисоль — за всё внимание мира, которое ей было совершенно ни к чему. Представляешь? Я страшно желала того, что ей было совершенно безразлично!

Мари нервно рассмеялась. Вот он, момент истины, до которого она добралась самостоятельно, собственными мозгами, будто её ум, отравленный проклятием острова, заставлял девушку иначе смотреть на давно привычные вещи. Она будто бы открывала этот мир заново.

— Ты похожа на моего брата. Говоришь, а я будто слышу его — столько горечи и обиды, будто свет клином сошёлся на этой треклятой родительской любви! Он тоже вечно предъявлял мне за это, будто в том была хоть толика моей вины. И он вечно пытался досадить мне, чтобы вызвать пусть не любовь, но хотя бы внимание отца — даже если его ожидала порка или другое наказание. Так он хотел быть единственным и любимым сыном.

Мари слушала молча, не смея возразить. Ведь хозяин замка был прав: она и сама себе сейчас напоминала брата Албера. И это не делало ей никакой чести.

Запахи еды она почувствовала ещё на подходе к замку. Албер не обманул, и на кухне её ждал готовый завтрак, живот призывно заурчал, напоминая ей о том, что она всё-таки жива. Мари поспешила на этот запах, герр Нильссон сдержанно улыбнувшись, жестом пригласил её к столу.