Я поднял правую руку и продемонстрировал чужое обручальное кольцо на безымянном пальце. Для меня – символ из моей прошлой жизни. Обет, который я когда‑то дал и пронёс сквозь смерть. А для Палыча – полнейшая блажь…

– Но Ольга‑то явно к тебе тянется, – неуверенно проговорил батя.

– Увы, но я потому и ношу колечко, чтобы никто от меня ничего не ждал.

– И зачем оно тебе? – грустно посмотрел на меня собеседник.

– Затем, батя, что в моём сердце есть место только для одной женщины.

– Но ты никогда мне про неё не рассказывал… – с лёгкой обидой поджал губы Палыч.

– Потому что больная тема. Может, когда‑нибудь и поведаю тебе эту историю, – неопределённо развёл я руками.

Бугров‑старший немного посидел молча, а потом скорбно вздохнул и с кряхтением поднялся. Я решил, что он в целом не удовлетворился моими оправданиями и продолжит дуться. Однако через пять минут он приковылял обратно и водрузил на стол бутылку коньяка. Того самого «Великого века», что так давно уговаривал меня с ним распить.

– Ты чего, офонарел? Тебе нельзя! – выкатил я глаза.

– Кончай зудеть, Петруха, мы всего лишь по стопочке, – отмахнулся Палыч. – Ты сам обещал, что выпьем, когда мне станет лучше. Я на Новый год хотел, да ты ж сбёг…

Я ничего не возразил, а батя сам достал пару стопок, прошлогоднюю нарезку из холодильника и пакет сока.

– Это тебе. Я не запиваю, – пояснил он.

– Я тоже.

Бугров‑старший пристально на меня глянул. Видимо, раньше Пётр не особо жаловал крепкие напитки. Ну да что уж теперь?

Немного трясущейся рукой Палыч разлил коньяк по стопкам. Удивительно, но сделал он это филигранно. Капелька в капельку. Никого не обделил. Молча опрокинули. Закусывать не стали.

Батя посидел с полминуты, сохраняя задумчивое выражение на лице, а потом скривился.

– Ну и спиртяга… клянусь, этот коньяк раньше лучше делали… Теперь‑то понятно, отчего производство закрыли.

Я неопределённо хмыкнул, не опровергая, но и не соглашаясь.

– А ты, Петруха, давно так ловко хлестать приучился? Даже не поморщился. Раньше, помнится, одни только компоты бабские пил с клубниками и маракуями всякими.

– С моей работой и не такое пить станешь, – криво ухмыльнулся я.

– Эт точно… – по‑своему воспринял мою реплику Палыч. – Слыхал я уже от Олечки, чего там Оксанка вытворять начала, как на моё место встала. Кто бы мог подумать, что из неё такое «гэ» полезет на новой должности…

Снова помолчали. Бугров‑старший зарумянился и заметно оживился. Он уже опять потянулся за бутылкой, но я решительно накрыл ладонью обе наши стопки.

– Хорош, – строго изрёк я.

Батя грустно улыбнулся:

– Ну ты прям как мамка твоя, Петруха… Она меня точно таким же грозным взглядом тормозила. Эх… как же я скучаю…

Настоящий сын должен был поддержать и сказать: «Я тоже». Но мне тяжело тосковать по той, кого я даже не знал. А притворство и фальшь самого раздражали. Поэтому проронил лишь нейтральное: «Понимаю…» И пускай прозвучало суховато, зато по‑настоящему искренне. Без капли вранья. Меня ведь судьба тоже разлучила с супругой. И мне жутко её не хватало. Это нас с Палычем роднило в нашем горе как ничто иное.

Батя потухшим взглядом окинул холодильник, на котором вперемешку с магнитиками из разных городов висели наши семейные фотографии, закатанные в прозрачный пластик. Большинство с годами выцвели, став блёклыми. На некоторых уже стало трудно различить лица. Но они всё равно висели тут, напоминая о далёких временах, когда чета Бугровых была счастлива.

С момента смерти супруги Палыча минуло уже двадцать лет. Двадцать один, если говорить точно. Петру тогда было всего четырнадцать. И хоть я никогда не спрашивал, но подозревал, что в тот период они с батей не очень ладили. Косвенно это подтверждалось тем, что на холодильнике с тех пор не появилось ни одной фотографии с отцом и сыном.

– Я так виноват перед ней, Петруха… так виноват… – покачал головой Бугров‑старший, и в уголках его глаз мелькнули слёзы.

– Брось, бать, ты не мог знать, что всё так обернётся. Тогда это казалось шансом на выздоровление, – попытался я приободрить его.

Но Палыч со мной не согласился.

– Дело не только в этом. Но и в том, что я предал Ларису… не стал бороться… Хуже того, я её продал …

– Тебе чего, градусы в голову уже ударили? – недоумённо вскинул я бровь.

– Я мог хотя бы попытаться наказать виновных в её смерти! – сверкнул взглядом Палыч. – Но я струсил. Поступил как… как… как последнее дерьмо! Тряпка!

Кулаки собеседника до хруста сжались, и его заметно затрясло.

– Эй‑эй, батя, охолони! Тебе нельзя так напрягаться! – забеспокоился я.

– Когда Лариса… когда Ларисы не стало, мне было нелегко, – словно бы не услышал меня Бугров. – Да и ты, Петруха, тяжко это переживал. Сильно чудить начал, в школе наметились проблемы. Но я всё равно хотел докопаться до правды. Я писал в десятки инстанций, желая понять, что же на самом деле произошло. А потом…

Палыч спрятал лицо в ладонях, а плечи его поникли. Сейчас он как никогда походил на немощного старика, которому всё ужасно обрыдло.

– Когда меня вызвал Радецкий, я думал, что он хочет объясниться. Когда увидел в его кабинете ещё и Лебедовича, моё убеждение окрепло. Но эти двое сказали мне: «У тебя уже случилось одно горе. Не нужно навлекать на себя новое».  Намёк был вполне прозрачен. Если я продолжу баламутить воду – уволят. Но пилюлю подсластили другим: если замолчу, то меня поднимут до начальника финансового отдела…

Мне не оставалось ничего иного, кроме как промолчать. Уверен, что Палыч рассказывает о таком впервые, и даже сын никогда не слышал этой истории из его уст.

– Их надменные морды до сих пор мне снятся, – с горечью произнёс Палыч. – И не было дня, чтобы я не презирал себя за малодушие. Но я утешался тем, что не мог поступить иначе. Ты ещё ходил в школу, тебе предстояло сдать экзамены, отучиться в вузе, получить диплом. А это стоило больших денег. И потому я принял их предложение. Я обменял жизнь нашей мамы, Петруха, на твоё будущее… Вот такой я человек. Прости меня, если сможешь…

По морщинистой щеке Палыча скатилась слеза, а сам он отвернулся, избегая даже смотреть на меня. Пришлось его окликнуть.

– Эй, бать, знаешь что? Всё ты правильно сделал. Совершил мудрый поступок. Если не как муж, то как отец точно. Вряд ли бы мама хотела, чтобы ты положил своё здоровье в войне с «Оптимой». А без твоей поддержки мне светила бы только вакансия грузчика вместо диплома. Далеко не факт, что я получил бы даже школьный аттестат. А касательно тех двух мразей… жизнь любит преподносить сюрпризы. Карма по ним ещё проедется. Так что выбрось их из головы. Я тебя ни в чём не виню. Прости уже и ты себя наконец. Позволь своему кошмару закончиться.

Бугров‑старший поднял на меня взгляд и по‑настоящему разрыдался. Я, сгорая от неловкости, пересел на его сторону и похлопал по спине. А Палыч вцепился мне в одежду иссохшими пальцами, будто боялся, что я исчезну, если отпустит.

– Ну ты чё, ладно тебе… – неуклюже пробубнил я, не зная, что ещё можно сказать.

Разумеется, это не помогло. Бате понадобилось несколько минут, чтобы взять себя в руки.

– Ох, извини, Петруха, что‑то накрыло меня с коньяка этого… Я пойду вздремну, ладно? А то ночью почти глаз не сомкнул… Фейерверки эти бахали дурацкие…

Неловко выбравшись из‑за стола, Палыч, сверкая смущённым румянцем, поплёлся в свою комнату. На полпути он замер и посмотрел на меня через плечо.

– Ты очень изменился, сынок, – произнёс он. – Я безусловно рад, что ты столь твёрд в своих убеждениях. Это признак зрелого ума и крепкого характера. Но… может тебе тоже пора себя простить и жить дальше?

Не дожидаясь, пока я поразмыслю над его словами, Бугров‑старший заковылял по коридору. Я услышал, как скрипнули под его весом пружины старого дивана. Но спать Палыч не стал, а сразу включил телевизор.

Ну и я не стал докучать мужику, а пошёл да тоже завалился на кровать. Ведь ледяное КПЗ с жесткими узкими лавками вместо шконок ни хрена не пятизвёздочный отель. Так хоть сейчас отдохну…