Но Бугров даже не смотрел в их сторону. Он продолжал левитировать, не имея никакой видимой опоры. А когда вдруг поднял лицо, то бегущего первым стрелка незримая сила тоже воздела над землёй. Человек задёргался, пытаясь высвободиться, но у него ничего не выходило.

Затем раздался душераздирающий крик, и Радецкая с ужасом увидела, как выкручиваются конечности у злоумышленника. Его ноги и руки вывернулись под неестественными углами, а затем отделились от туловища с оглушительным хрустом, который смог пробиться даже через преисполненный муки вопль. Экипированный преступник упал, извиваясь на асфальте подобно гусенице. Вокруг него сразу же образовалась кровавая лужа. Но товарищи пока не могли ему помочь…

Оставшиеся бойцы обступили Бугрова, не прекращая поливать свинцом. Однако Петру это не причиняло никакого урона. Пули попросту сгорали, приближаясь к его коже. Они прочерчивали темноту огненными метеорами и рассыпались мириадами безобидных светящихся пылинок. Ни одна них так и не достигала цели.

Тогда ближайший злоумышленник решился на другой ход. Он выхватил угрожающего вида армейский нож и бросился на висящего в воздухе Бугрова. Но сотрудник «Оптимы» играючи быстро перехватил его запястье и приподнял противника над землёй. Так легко, словно это был не взрослый мужчина в тяжёлом боевом обмундировании, а невесомый двухмесячный котёнок.

Несостоявшийся убийца яростно забился в хватке, стараясь высвободиться, но рука Петра при этом даже не дрогнула. А потом Бугров просто пнул неприятеля в живот… Носок ботинка врезался в выступающую пластину бронежилета и продавил её. Тело врага дёрнулось, а сразу после взорвалось изнутри.

Оторванные ноги отлетели в одну сторону, верхняя часть туловища осталась болтаться в руке Петра, а внутренности из разорванного живота изверглись вперёд на десяток метров. Рваные склизкие ошмётки приземлялись на асфальт, порождая звуки тяжёлых шлепков.

Парочка оставшихся неприятелей затормозила и переглянулась. Видимо, им расхотелось приближаться к парящему сверхчеловеку. Поэтому они стали пятится, не прекращая обстреливать зависшую в воздухе полуобнажённую фигуру.

Тогда Бугров изобразил почти изящный взмах рукой. Повинуясь этому жесту второй автомобиль «Оптимы» будто снаряд пронёсся через весь тоннель и расплющился о стену, снеся по пути одного из нападавших.

Последний злоумышленник, плюнув на всё, бросил оружие и припустил бегом. Он удалялся с немыслимой скоростью, на какую не могли быть способны даже лучшие спринтеры мира. Поэтому за считанные секунды затерялся во мраке. Однако Пётр не собирался его так просто отпускать. Совершив ещё один пасс ладонью, он медленно приземлился и твёрдо встал на обе ноги.

Сначала ничего не происходило, но потом что-то вкатилось в свет фар и замерло. Инесса Романовна ощутила, как тошнота опять подкатывает к горлу, ведь этим «что-то» оказался беглец. Точнее то, что от него осталось — окровавленный комок из плоти и обрывков ткани, с силой протащенный по асфальту, как по мелкой тёрке.

Учащённо дыша, Радецкая перевела взор туда, где стоял Пётр Бугров. Сейчас он замер, вперив в женщину жуткий взгляд, который попросту не мог принадлежать человеку. Пожалуй, именно это и стало последней каплей для президента «Оптимы». От пережитого ужаса и кровавых потрясений её глаза закатились, а сама она безвольно обмякла на широких кожаных сиденьях. Тьма заволокла сознание, но в этом клубящемся мраке беспамятства чудовищным маяком сияла полуобнажённая мужская фигура.

И отныне это видение будет преследовать Радецкую в каждом её ночном кошмаре…

Конец первой книги.

Я спустил ноги на раскисшую после недавнего дождя землю и хлопнул автомобильной дверью так, что аж стёкла задрожали. Ради какого‑то долбанного поджигателя мне пришлось тащиться в такую несусветную даль. А ведь у нас с Лисёнком сегодня поход в театр намечался. Очень надеюсь, что я успею вернуться в город из этого дачного захолустья.

– Опачки! Мороз, здоро́во! А мы только тебя и ждём! – почти сразу подскочил ко мне напарник, дымя сигаретой. – Чего хмурый такой? Случилось что?

– Привет, Коля. А ты как думаешь? – безрадостно отозвался я.

– Рушко опять? – быстро угадал товарищ причину моего дурного настроения.

– Он, падла, кто ж ещё? – не стал я отрицать.

– Слышь, Мороз, ты в морду, надеюсь, на этот раз ему не двинул? – хохотнул напарник.

– Нет, но был очень к этому близок, – скрипнул я зубами.

– Чего он хотел‑то?

– Ой, да забей…

– Макс, заканчивай, – посерьёзнел Николай. – Что на этот раз? Я ж не хрен с горы, мне‑то ты можешь рассказать. Или что, второму номеру знать не положено?

– Хорош на жалость давить, Захаров – угрюмо буркнул я.

Потом, правда, устало вздохнул и прикинул, напарнику‑то всё же придётся поведать о происходящем. В конце‑концов, мы с ним тот вызов вместе отрабатывали. Как бы и ему не прилетело.

– Помнишь, как телекинетик на прошлой неделе одного кренделя по стенке размазал? – воззрился я на соратника.

– Угу… забудешь тут. Как паштет на хлеб, – окаменело лицо Николая.

Он вообще всегда мрачнел, когда речь заходила об инцидентах на службе. Даже если они произошли десять лет назад. Не умел Колька отпускать такие ситуации.

– Ну так вот, это то ли сынок, то ли племяш кого‑то из главного комиссариата оказался, – сообщил я.

– И чего Рушко в связи с этим от тебя требует? – непонимающе выгнул бровь Захаров.

– Не поверишь, извинений, – презрительно хмыкнул я.

– В смысле? Перед кем? Перед родственниками? Но это ж не ты его угрохал! Дурак сам ломанулся прямо на телекинетика.

– А всем насрать, – пожал я плечами. – Комиссарские в истерику впали и ничего не собираются даже слушать. Поэтому Рушко хочет обрядить меня в парадную форму с белыми перчатками и заслать на похороны, чтоб я там каялся перед всем честным народом и голову пеплом посыпал.

– Тьфу! Да он совсем охерел, что ли⁈ – возмутился напарник, выплюнув сигарету. – Что ты этому гондону ответил, Мороз⁈

– Послал козе в трещину и сказал, если так хочет, то пускай сам напяливает свой грёбанный китель с бренчащими медальками, и звездует танцевать на задних лапках, как цирковая собачка, – честно признался я.

Товарищ удовлетворённо кивнул, а потом вдруг отчего‑то напрягся.

– Слушай, Макс… если там настолько всё серьёзно, то… может я тогда? Мне‑то чё, переживу как‑нибудь…

Я смерил напарника таким взглядом, что он рефлекторно голову в плечи втянул. Ага, не забыл, значит, Колька тех времён, когда я его натаскивал на службу в Комитете. Помнит, что бывает, если я так смотрю.

– Даже не вздумай, Захаров, – строго припечатал я. – Выбрось из головы. Это наши личные с Рушко тёрки. Запомни, не для того мы каждый день жизнью рискуем и перед Бездной душу наизнанку выворачиваем, чтобы какие‑то штабные говноеды нас с тобой раком загибали. Никогда не позволяй с собой так обходиться. Любая обида в сердце, разочарование или гнев, и вот яд Преисподней уже затекает в эту червоточину. Ты усёк?

Николай без намёка на веселье кивнул.

– Вот и ладушки, – звучно хлопнул я собеседника по плечу. – А сейчас пошли, нас там уже «серые мундиры» заждались. Стоят, вон, выглядывают.

Хлюпая грязью и проваливаясь по самую щиколотку, мы с напарником заковыляли к оцеплению. Тут, помимо штурмовиков, уже собрались представители всех ведомств. Криминалисты, скорая и даже одна пожарная бригада.

При нашем приближении несколько бойцов из ударной группы козырнули нам с Захаровым. Я ответил им лёгким кивком, а мой спутник лишь цыкнул и сделал вид, что никого не замечает. Николай силовиков давно недолюбливал. Называл их либо «быки», либо «пузатые» из‑за объёмных бронежилетов.

Проходя мимо оцепления, я краем уха зацепил обрывок разговора: