Не впервые за ней подмечаю, что она стыдится проявлять яркие эмоции. И зря, как по мне. Вот взять, к примеру, меня. Хочется орать? Я ору. Хочется послать на три буквы? Обязательно пошлю. Хочется смеяться? Смеюсь. Когда ежечасно самого себя не пересиливаешь, а живёшь в гармонии с собственным темпераментом, то и Бездне с демонами труднее к тебе подобраться.

Воротынцев послушно повёл нас в буферную зону. Там он выдал нам четыре комплекта изолирующих комбинезонов, как в долбаном кино. Громоздких таких, полностью герметичных из ярко-жёлтого полимерного материала. С двойными рядами молний и клапанов, которые самостоятельно хрен закроешь.

Пришлось главному лаборанту помогать нам облачаться. Сначала он замотал Зорина, затем меня и Пашу. Радецкую же оставил напоследок. Чтобы «госпожа президент» лишнюю минуту не потела в этом наряде.

Когда формальная часть была исполнена, Воротынцев сам вкинулся в похожий комбинезон. Причём, сделал это за каких-то полминуты, как солдат-срочник при сдаче норматива. И вот только после этого мы отправились смотреть на чудовищную зверушку.

Инессу Романовну, кстати, сразу двое уговаривали не ходить в карантинную зону. Сам главный лаборант и Зорин. Но она твёрдо вознамерилась увидеть останки загадочной твари лично.

По пути я ощущал себя героем какого-то остросюжетного фильма про смертельный вирус. А пустующие коридоры исследовательского объекта это впечатление только усиливали. Нет, конечно, мне было понятно, что тут все рядовые сотрудники попрятались по своим кабинетам в связи с приездом высокого начальства. Но всё же…

А вот карантинная зона меня расстроила. Я ожидал чего-то более… более… даже не знаю. Технологичного, что ли? Ну там, бронированные двери, автоматические санитарные шлюзы, камеры с различными удалённо управляемыми манипуляторами. Но реальность оказалась куда прозаичней — обычная комнатушка три на три метра, противный зеленоватый кафель на стенах, да несколько секций стальных столов.

Единственное оборудование, которое здесь стояло — биомедицинский холодильник, похожий на самый обычный морозильный ларь. Из него-то Воротынцев и извлёк непрозрачный мешок из толстого полиэтилена. А внутри, судя по ряду острых бугорков, проступающих сквозь материал, покоилась и само существо.

Так, в принципе, и оказалось. Руководитель лаборатории разложил на одном из столов кучу прозрачных пакетов. В совсем мелких лежали фрагменты тканей и образцов. А в самом большом — труп изуродованной собаки.

— Вот, это всё, — объявил мужчина и отошёл на половину шага, наблюдая с интересом за нашими дальнейшими действиями.

— Свет погасите, — попросил я, прикладывая руку в прорезиненной перчатке к искажённому созданию.

— То есть? Совсем? — удивился Воротынцев.

— Может хотя бы аварийное освещение оставить? — подала голос Радецкая. — Оно не очень яркое.

— Ладно, пускай, — проворчал я. — Только попрошу обойтись без громких визгов, в случае чего.

Когда карантинная зона погрузилась в густой полумрак, а по углам слабо засияли бледно-голубые лампы, я начал действовать. Прикрыл глаза, глубоко вдохнул и потянулся навстречу древней безмолвной тьме, клубящейся в тени мироздания. Бездна ответила сразу же. Её смрадное дыхание коснулось меня, заполняя каждую клетку. Что удивительно, даже Валаккар не стал при этом дёргаться. Хотя раньше, когда чуял близость родной стихии, неизменно рвался ему навстречу.

Так, контакт установлен. Можно работать дальше.

Я распахнул веки, и услышал, как сдавленно выругался Зорин.

— Господи, спаси и сохрани… — тихо прошептал главный лаборант.

— Ё-о-о… балдёж… — восхищённо выдохнул Павел.

И только Радецкая промолчала, неотрывно глядя в мои глаза, источающие мертвенное свечение. В прошлой жизни иные особо впечатлительные заявляли, что в такие моменты чувствовали, словно на них смотрит сама Преисподняя. И они были не так уж и далеки от истины…

Щедро зачерпнув энергии нематериальных планов, я перелил её в тушку убитой твари. Дыхание Бездны не являлось проявлением сугубо демонического толка. Нет, это было нечто вроде инструмента. Причём, довольно гибкого. Он легко подчинялся воле и замыслу того, кто его использовал. Сейчас, к примеру, я хотел уничтожить любые проявления жизни в этой твари на клеточном уровне. И ад без труда исполнил моё пожелание.

Труп изуродованной собаки напрягся так, что по нему пошли волны дрожи. Отросшие когти застучали по нержавейке, челюсти несколько раз клацнули, будто стремились прогрызть пакет, затем сжались. Остатки страшной морды исказились в оскале, а потом всё прекратилось. Существо обмякло, гулко грохнув черепом по металлу столешницы. А я спешно разорвал канал, соединяющий меня со зловещей изнанкой бытия.

— Всё, теперь это точно можно безопасно исследовать, — вынес я вердикт. — Врубайте свет.

Воротынцев как-то уж слишком торопливо метнулся к выключателям, словно темнота его пугала. Впрочем, я бы не удивился, будь оно так на самом деле.

Зажглись лампы, а мои спутники ещё долго косились в мою сторону. И даже когда остаточные эманации иного мира окончательно выветрились, вернув моим глазам обычный вид, моё общество их ещё некоторое время напрягало. Хотя, казалось бы, должны уже привыкнуть. Заговорить со мной Радецкая решилась только тогда, когда мы все вернулись в машину.

— Пётр, это сейчас и было то, о чём вы рассказывали?

— Ага, оно самое. Так выглядит работа с Бездной.

— Другого способа уничтожить ту тварь не существует? — поинтересовалась Инесса Романовна.

— Хрен знает, — пожал я плечами. — Может, она и так была дохлая. А может, неспешно превращалась во что-то более стрёмное. Теперь я её упокоил наверняка. Зачастую это единственный способ одолеть какую-нибудь инфернальную мразь. Помните первого носителя в изоляторе? Он же самостоятельно не сумел избавиться от одержимости. Мне пришлось самому вступать в схватку с демоном.

Президент «Оптимы» призадумалась. Зорин со своим подчинённым тоже оставались какими-то молчаливыми. Так мы проехали пару километров. А потом Радецкая вдруг заявила:

— Я думаю, вы должны попробовать.

— Что именно? — сделал я вид, будто не понял.

— Обучить других людей этому… этому… умению, — с некоторой заминкой подобрала слово глава корпорации.

Я не стал отвечать, а просто согласно прикрыл веки. Всё, что мне нужно, я уже назвал ранее. После возвращения в «Оптиму» попрошу Зорина устроить знакомство с потенциальными ликвидаторами. Мне есть, чему их научить даже без одержимого.

Инесса Романовна сегодня снова засиделась на работе допоздна. Время на часах уже близилось к полуночи, а она всё глядела в монитор, до боли напрягая усталые глаза и вчитываясь в сплошную стену мелкого текста.

Ей всё не давал покоя тот разговор с Бугровым. И то обвинение, которое он бросил в адрес одного из самых уважаемых руководителей корпорации. Личность господина Лебедовича была практически неотделима от «Оптима-фарм». За свою многолетнюю карьеру он стал автором полусотни патентов, которые по сей день приносили немалую прибыль.

Сергей Наумович начинал трудовую деятельность ещё при отце нынешней главы. Радецкий-старший сразу рассмотрел в скромном биохимике небывалый потенциал. И с годами он позволил Лебедовичу вырасти в одну из ключевых фигур компании, к мнению которой всегда прислушивалась и сама Инесса Романовна.

Нападки Петра Евгеньевича в сторону одного из столпов могущества «Оптимы» воспринимались президентом корпорации как личный упрёк. Поэтому глава решила самостоятельно разобраться в истории с иммурастином. Этот препарат разрабатывался как иммуносупрессор нового поколения для пациентов с аутоиммунными воспалительными процессами.

Поначалу всё шло гладко. Даже более чем. Иммурастин уверенно преодолевал испытательные стадии одну за другой. К старту клинических исследований ни у кого уже не оставалось сомнений, что лекарство докажет свою эффективность и выйдет на рынок. Однако данное событие оказалось под угрозой, когда всплыл побочный эффект. В сочетании с обезболивающими нестероидными противовоспалительными средствами опытный препарат приводил к образованию тромбов, что несло серьёзные риски для пациентов.