Есть только один вариант. Атаковать сразу все метастазы и убить болезнь одним ударом.

Я ещё раз максимально тщательно провёл диагностику. Определил местонахождение каждого узла мутации – что было непросто, учитывая хаотичное состояние ауры. Но у меня получилось.

Только это лишь подготовительный этап. Теперь главное. Создать нужное количество нитей Пустоты, подобраться ко всем очагам и затем разом обратить их в ничто.

Несколько минут я просидел, концентрируясь и призывая как можно больше энергии Пустоты. А затем выпустил её наружу в виде десятков тонких щупалец.

Медленно и осторожно довёл каждое из них до нужного места. Приготовился. И ударил.

Пустота набросилась на метастазы. Мгновение – и они обратились в ничто. Энергия, питавшая мутацию, оказалась мгновенно поглощена и устремилась ко мне.

Я вздрогнул, диафрагму парализовало, как от удара под дых. Перед закрытыми глазами заплясали разноцветные круги, а в ушах протянулся оглушающий звон. Такого количества энергии от болезни я ещё не получал.

Пациент дёрнулся. Тихий, хриплый стон вырвался из его горла. Монитор, подключённый к нему, пронзительно запищал, сообщая об аритмии и нарушении дыхания.

Что за хрень? Энергия мутации угасает, но…

Ещё один крупный метастаз. Я не заметил его сразу, поскольку он был скрыт в глубоком слое ауры, под переплетением энергетических каналов мутации. Он находился в основании черепа, в участке мозга, отвечающем за вегетативные функции.

И теперь этот метастаз пульсировал, распространяя некротическую энергию и убивая пациента. Времени оставалось критически мало. А добраться до этого очага, не стерев Пустотой ничего по пути, будет непросто.

Не говоря уж о том, в каком месте находится метастаз. Одно неверное движение – и человек умрёт.

Я собрал всю волю, всю концентрацию, какую мог из себя выжать. Аккуратно добрался до узла и обернул его Пустотой. Изолировал от окружающих тканей, создав вокруг него капсулу небытия. А затем начал сжимать эту капсулу, заставляя узел самоуничтожаться под давлением Пустоты.

Метастаз исчез, и я снова ощутил прилив энергии. Аритмия пациента стала утихать, переходя в частый, но ровный ритм.

Казалось, это заняло вечность. Когда последняя искорка чужеродной энергии была поглощена, я открыл глаза.

Я сидел на стуле, весь покрытый холодным потом, дрожащий, будто от лихорадки. Каждая мышца горела, перед глазами стояла серая пелена. Но пациент передо мной был жив… и спасён от болезни.

Страшные наросты не исчезли – они по‑прежнему покрывали его тело, но теперь это были просто тусклые образования без всякой магической силы. Их зловещее свечение угасло. Лиловый цвет поблёк до грязно‑серого.

Жизненные показатели на мониторах оставались низкими, но стабильными. Мутация была остановлена. Остались лишь физические последствия – эти кристаллические наросты и чудовищное истощение организма. Пациенту потребуется долгая восстановительная терапия, но он будет жить.

Я попытался встать, однако ноги едва слушались. Пришлось опереться на спинку стула.

В этот момент ширма отодвинулась. К койке подошёл Игнатий Сорокин. Он окинул взглядом пациента, мониторы, меня. Его лицо исказилось от неверия и злобы.

Что ж, его план рухнул. Более того – обернулся против него. Пациент не умер. И его состояние кардинально изменилось в лучшую сторону.

– Это… что ты сделал? – прошипел Игнатий Романович.

– Вы забыли, какую задачу мне поставили? Я провёл диагностику, и заключил, что пациент находится на грани гибели. Требовалось действовать немедленно, – ответил я.

– Вы не должны были проводить вмешательство без моего ведома! – повысил голос магистр.

– Счёт шёл на минуты. Да не переживайте так, ваше благородие. С этим человеком всё будет в порядке, – улыбнулся я.

Сорокин посмотрел на меня расширенными глазами, а затем громко вдохнул и заорал:

– Это невозможно! Это какое‑то мошенничество! Что ты использовал, какие‑то артефакты⁈ Или просто химичишь с показаниями приборов? – он метнулся к мониторам, начал крутить какие‑то рукоятки.

– Ничего такого. Я просто уничтожил все метастазы, и болезнь потеряла силу, – устало произнёс я.

– Бред! Ни один целитель, даже магистр, не мог его вылечить. Это какой‑то обман! – продолжил вопить Игнатий Романович.

Он кричал, привлекая внимание всех, кто был в общем зале. Участники практикума, медсёстры, охрана – все смотрели в нашу сторону. На лицах было смятение.

И тут из толпы вперёд вышел один человек. Высокий, с длинной седой бородой и прямой спиной. Князь Бархатов. Оказывается, он пришёл на практику, чтобы наблюдать.

Михаил Андреевич подошёл к койке, не обращая внимания на выкрики Сорокина. Внимательно посмотрел на пациента, положил ему руку на лоб, закрыл на секунду глаза. Потом посмотрел на мониторы. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах вспыхнул неподдельный интерес.

– Успокойся, Игнатий, – негромко сказал патриарх.

– Но ваша светлость… – начал Сорокин.

– Никакого мошенничества здесь нет. Барон Серебров говорит правду – метастазы уничтожены, болезнь лишена энергии и, по сути, излечена. Остались лишь последствия, которыми займутся другие целители. Этот юноша свою работу сделал, – Бархатов одобрительно кивнул мне.

– Спасибо, князь, – кивнул я в ответ.

Патриарх повернулся к Сорокину и прищурил глаза:

– А почему ты так разозлился, Игнатий? По‑моему, здесь нужно радоваться. Барон Серебров победил болезнь, перед которой опустили руки все остальные. Он спас человеку жизнь! Разве не в этом состоит высшая цель нашего ремесла? Бороться за жизнь, даже когда шансы призрачны? – чуть возвысив голос, спросил Бархатов.

Сорокин стоял, будто громом поражённый. Его рот беззвучно открывался и закрывался. Все аргументы, вся злоба разбились о спокойную, неопровержимую логику патриарха и, главное, о тот факт, что пациент жив и стабилен.

– Но… его методы… – попытался Игнатий Романович в последний раз.

– Его методы сработали. Это главное. Я давно не видел такой точности и хладнокровия в работе со столь сложным случаем. Поздравляю, барон Серебров. Вы большой молодец, – сказал Михаил Андреевич.

И патриарх, к изумлению всех присутствующих, начал аплодировать. Один, два, три хлопка в тишине палаты.

Это стало сигналом. Иван, стоявший в толпе с сияющим лицом, подхватил аплодисменты. За ним – ещё кто‑то. И вот уже весь зал рукоплескал мне.

Я стоял среди этих аплодисментов, всё ещё чувствуя дрожь в ногах. Но сквозь усталость меня согревало изнутри осознание того, что я спас человека от неминуемой гибели. Это значило больше, чем признание всех этих людей и даже самого патриарха.

Сорокин отвернулся и, не сказав больше ни слова, выскользнул из комнаты. Его уход был красноречивее любых слов.

Бархатов подошёл ко мне, положил морщинистую ладонь на плечо.

– Отдохните, юноша. Вы заслужили. Прекрасная работа… Думаю, мы с вами ещё увидимся.

Он улыбнулся и вышел, оставив меня в центре оваций.

Российская империя, город Приморск

Тем же вечером

Кабинет Игнатия Сорокина напоминал склеп. Он сидел в полной темноте, и лишь слабый отсвет уличных фонарей выхватывал из мрака контуры обстановки. В ушах ещё стоял гул аплодисментов, которыми наградили Сереброва. Каждый хлопок отдавался выстрелом внутри черепа.

Магистр так и видел перед собой спокойное лицо пациента, который должен был умереть. Который ОБЯЗАН был умереть.

Патриарх теперь явно благоволил Сереброву. Охрана съезда под руководством полковника Захарова начала расследование. Этот туповатый лейтенант Громов мог расколоться. Репутация Сорокина, карьера, возможно, даже свобода – всё висело на волоске.

А виновник всего этого процветал и рос в глазах сильных мира сего.

Молчание и темнота стали невыносимы. Сорокин поднялся с кресла, отыскал свой телефон и набрал номер графа Измайлова.