Симонов нервно поправил галстук.
— Зачем на месте? Берите и анализируйте в своей лаборатории!
— Потому что, согласно методике, первичный осмотр и фиксация состояния проб должны быть проведены в месте хранения перед изъятием. Иначе как мы докажем, что эти банки — те самые? Вы же не хотите, чтобы у суда возникли сомнения в цепочке сохранности доказательств? — холодно поинтересовался Голубев.
Симонов был загнан в угол, поэтому молча помотал головой. Я к тому времени уже начал записывать видео. Профессор, надев стерильные перчатки, взял один из портативных анализаторов из своего кейса — артефакт, похожий на большую пипетку, но покрытую мерцающими рунами.
Аркадий Витальевич начал с тщательного осмотра банок. Потом, вслух комментируя свои действия, вскрыл по одной банке из каждой партии. Наполнил несколько пробирок, подписал их, опечатал своей сургучной печатью с магическим знаком.
— Процедура отбора проб завершена. Теперь я проведу экспресс-анализ на предмет наличия оксида сквернолиста прямо здесь для первичного заключения. Это займёт пятнадцать минут, — сказал Голубев.
Он установил на столе небольшой прибор с несколькими кристаллами. Включил его, и я почувствовал, как магия прибора наполнила хранилище.
Профессор поместил в него по капле из каждой пробирки, добавил реактив. Магический прибор загудел. Все смотрели на прозрачную жидкость в чаше.
— Оксид сквернолиста, если он есть, должен дать ярко-фиолетовое окрашивание и выделение дыма, — пояснил Голубев.
Прошло несколько минут. Жидкость оставалась прозрачной. Ни дыма, ни изменения цвета.
— Предварительное заключение. В предоставленных образцах из хранилища инспекции следов оксида сквернолиста не обнаружено, — подвёл итог Аркадий Витальевич и выключил прибор.
Я почувствовал, как на лице расцветает улыбка, и не удержался от того, чтобы запечатлеть на видео бледное лицо инспектора.
— Это… это только предварительный! Нужны полные исследования в лаборатории! — выпалил он.
Профессор кивнул:
— Безусловно. Я их проведу. Но теперь, инспектор, у меня есть вопрос. Вы, составляя акт о нарушении, указали, что обнаружили оксид в образцах, изъятых в лаборатории Серебровых. Где эти образцы?
— Здесь же! — Симонов указал на ящик.
Голубев покачал головой и сверился с документами.
— Нет. В акте указаны номера партий, отличные от тех, что лежат здесь. Согласно вашей же описи, в этом ящике образцы, приобретённые во время контрольной закупки. А где образцы, взятые непосредственно на производстве Серебровых? Те, на которых якобы и было выявлено нарушение? — Аркадий Витальевич строго посмотрел на инспектора.
Воцарилась тягостная тишина. Симонов облизал пересохшие губы.
— Они… они были уничтожены. Как представляющие опасность.
— Уничтожены? Без проведения повторной, подтверждающей экспертизы? Без решения суда? Это прямое нарушение закона! — не удержался я.
Инспектор побледнел ещё больше. Он понимал, что профессор со своим безупречным протоколом и моим давлением вытащил наружу грубейшее нарушение. Уничтожение вещдоков до окончания дела и вынесения судебного решения было его смертельным промахом.
— Я… мне нужно проконсультироваться с начальством, — пробормотал он, отступая к двери.
— Обязательно проконсультируйтесь. В противном случае вместе с полным заключением профессора Голубева в суде мы предоставим заявление о подлоге, злоупотреблении должностными полномочиями и уничтожении доказательств. Доброго дня, инспектор, — сказал я и выключил запись.
Мы с профессором вышли из хранилища, оставив Симона в полумраке. На улице я глубоко вдохнул и улыбнулся.
— Спасибо, Аркадий Витальевич. Вы всё проделали блестяще.
Голубев лишь пожал плечами:
— Этот инспектор оказался поразительно непрофессионален. Очевидно, он не рассчитывал, что вы будете так яростно отбиваться. Моё почтение, Юрий Дмитриевич.
— Спасибо. Сам себя не защитишь — никто не защитит.
— Полный анализ я закончу на днях и пришлю официальное заключение, — кивнул профессор.
Я отвёз его в гостиницу, выплатил оговорённый аванс. Теперь всё зависело от того, догадаются ли причастные к инциденту высокопоставленные должностные лица сдать назад, пока не стало слишком поздно. Им в ближайшее время необходимо найти козла отпущения и свалить всё на него.
Сдается мне, что вскоре у Симонова вырастут большие загнутые рога, а вместо кистей и ступ появятся копыта. После чего он обрастет густой шерстью.
На следующий день, когда я закончил со всеми практиками и отправлялся в лабораторию, раздался звонок от Некрасова.
— Юрий Александрович, суд назначен уже через три дня. Инспекция, несмотря на наши доводы, отказывается отзывать иск в досудебном порядке. Они настаивают на наличии «существенных противоречий», — объяснил юрист.
«Существенные противоречия» — это означало, что кто-то сверху дал команду давить. Симонов был всего лишь пешкой.
— Я уже подготовил ходатайство о приобщении к делу акта об уничтожении образцов — это наша козырная карта. Но суд есть суд. Нужно быть готовым ко всему, — сказал адвокат.
— Ясно. Спасибо. Держите меня в курсе, — попросил я и сбросил звонок.
Посмотрев на лабораторию, я махнул рукой и решил, что сегодня не буду заниматься эликсирами. Все наши полуфабрикаты мы продали, новый урожай ещё не созрел. Земля, которую наш род взял в аренду у того селянина, пока не была готова к посеву. Требовалось распахать её, а в идеале — пригласить геоманта и провести ритуал плодородия.
Но всё это может подождать. Хотя бы до завтра.
Потому что сегодня в нашем доме будут гости, и следует подготовиться.
Строговы ответили на приглашение. Сам глава рода прислал нам письмо с согласием прибыть на ужин. И это уже сегодня.
Слуги усиленно наводили порядок по всему дому, а Татьяна бегала следом за ними, беспокоясь о каждой мелочи. Когда я вошёл в прихожую, она тут же бросилась ко мне.
— Юра, они точно приедут? Ничего не поменялось?
— Точно, мама. Не переживай ты так, всё в порядке.
— Но они же такие… важные. Богатый боевой род. У них поместье, говорят, как дворец. А у нас… — она беспомощно повела рукой, оглядывая скрипучий паркет и потёртые ковры в гостиной.
— Это не имеет значения, — покачал головой я, но Татьяна, казалось, меня не услышала.
— И ужин… мы не можем позволить себе устриц и фазанов. Только щи, курица с грибами да пирог с вишней. Это же смешно!
— Мама, мы не будем соревноваться с ними в роскоши. Они богаче, это и так понятно. Но это не важно. Мы — старинный род, пусть и обедневший. Наше гостеприимство — честное. Они это оценят.
— А если они будут смотреть на нас свысока?
— Тогда мы вежливо, но твёрдо укажем им на дверь. Но они не станут. Глава рода лично согласился приехать — этот жест о многом говорит. Так что расслабься, ладно? Слуги сами справятся с уборкой, а ты выбери платье, — с улыбкой предложил я.
— Точно, платье! — всполошилась Татьяна и побежала на второй этаж.
Вечером к нашей усадьбе подъехали два чёрных внедорожника с тонированными окнами. Мы всей семьёй встали на крыльце, чтобы встретить гостей. Чуть бледный Дмитрий прятал руки за спиной, Татьяна постоянно поправляла то свою, то Светину причёску, а Света отмахивалась от неё.
Первым из машины вышел Артур Строгов — высокий, атлетичный, в идеально сидящем костюме. Он коротко кивнул нам и открыл дверь женщине — своей матери.
Из второго автомобиля появился сам Гордей Васильевич — мужчина под пятьдесят, с седеющими висками, коротко стриженный, с лицом, будто высеченным из гранита. Его взгляд мгновенно оценил и фасад усадьбы, и сад, и нас, стоящих на крыльце.
Вот показался и младший сын рода, Борис. И, наконец, из машины выпорхнула девушка лет восемнадцати. Она была одета в изысканное платье лавандового оттенка, а её светлые волосы были уложены в сложную причёску.
— Гордей Васильевич, добро пожаловать в наш дом, — сказал Дмитрий, делая шаг вперёд и слегка склонив голову. Не поклон, но знак уважения.
