Прасковью вытянули из толпы, словно по воздуху, и оказалась она перед отцом Дементием вместе с другими подростками. Было их немного, всего пятеро. Галина с другими женщинами говорила, а Прасковья подслушивала, что бог их наказывает, призывая младенцев, потому как родители — грешники и никак не отмолят себе прощение. Что отец Дементий за них тяжелую ношу тащит, расчищает им путь, и следовать за ним надо, во что бы то ни стало.
Уважают отца Дементия, слушаются его, а Прасковье он совсем не нравится. Борода у него длинная, хоть и не старик вовсе, лицо гладкое, а глаза - темные, колючие, пробирающие до самых костей, от его взгляда спрятаться хочется.
Живет Дементий в избе на пригорке, а остальные ниже. Вокруг лес да топь, а у них здесь рай земной во спасение. Так люди говорят. Только какой же это рай, когда все разговоры только о тьме вселенской? И нет радости, все пустое, грех!
А радость есть! На днях корова отелилась — теленочек смешной, на ножках еле держится, к матери прислонится и стоит, дрожит, лупит огромными блестящими глазками под длиннющими ресницами. И молоком пахнет...
К избе, в которой теперь Прасковья с другими женщинами живет, другая изба пристроена — в ней коровы, козы да куры. А еще сенник есть — в него все лето сухое сено сгребают. Если подняться по деревянной, грубо сколоченной лестнице, да посмотреть вниз, кажется, что перед тобой настоящее грозовое облако. И пахнет оно так, что голова кружится! Лежать бы и лежать на нем, выискивая в сухой траве синие махровые головки васильков.
Стены в загоне крепкие, чтобы лесной зверь не пробрался. Прасковья помогает Галине кормить и чистить стойла, смотрит, как тетка доит, и переживает, что теленочку молока не хватит.
Бычок в отдельном стойле имеется, за ним особый пригляд нужен. Знает Прасковья, что детки от него родятся.
И петух у них есть — ходит важно, поклевывает кур в красные гребешки, как отец Дементий свою паству за самую малую провинность. Молодые петушки, которые из яиц получаются, подрастают, а потом их забивают. В каждой избе одного оставляют с курями, а лишних-то в суп. Жалко Прасковье их поначалу было, а потом привыкла. У птицы век короткий, пока яйца несет, нужна, а как нет — тоже в приход. Другого-то птица ничего делать не умеет, только зерно клевать, да квохтать.
Галина Прасковье всегда кружку парного молока подносит и стоит, смотрит, как она пьет. Тетка - главная. Она живность блюдет и радеет за нее, руки у нее мозолистые, сильные, на мужские похожи. И детей нет, вот она Прасковью-то и приглядывает, учит всему.
Пробовала Прасковья и пряжу прясть из козьей шерсти. Пальцам щекотно, горячо. Только на одном месте сидеть тошно. Другие бабы и девки между собой общаются, песни поют, а Прасковье скучно, не песенная у нее, видать, душа. Так, послушать разве что.
Сказки-то куда интереснее! Про лес, про шишимору болотную, про лешего или змея-горыныча. Бабка Гмыря уж больно шустра на это дело! И откуда только знает про нечисть лесную? Тетка Галина ругается, говорит, что нет ничего краше господа славить, да разве мало они славят? Только об том и молятся. Нет, тетка говорит, в лесу никаких леших да шишимор!
Как же так, думает Прасковья, нет? Почему же тогда говорят, что дядьку Никодима леший угробил, или вон Славку - скуластую девушку, прихрамывающую на одну ногу, водяной за собой уволок? Да и сама бабка Гмыря посмеивается щербатым ртом, подмигивает Прасковье одним глазом, бормочет:
— Пока всех-то не изведут, не успокоятся! Нечистые они… не настоящие…
Прасковья кивает, вроде как, соглашается. Ведь если не видишь, то значит, и правда, не настоящие! А если увидеть получится? Если в лесу действительно леший бродит? Уж как бы они стены не укрепляли, а кур-то все равно таскает лиса, и за окном по ночам дышит кто-то, скребется в двери. И тихо стонет Галина во сне, крестится, поворачиваясь на другой бок. С другой стороны — бабка Гмыря: ни жива, ни мертва, а Прасковья лежит между ними и все слушает, слушает, слушает…
А утром все сызнова начинается, будто прошлого дня и не было. Может, и не было, приснилось ей, как те дома, улицы и люди, которые вдруг в ее голове возникают непонятно откуда. А еще она помнила, как мать ей цветные палочки подарила и за руку ее держала, водила по листочку:
— Это дерево... А это цветочек... Зеленый, красный… Ты мое солнышко, детонька...
И правда, дерево получилось и цветочек под ним в густой траве...
Было это? Или привиделось?
Думает обо всем этом Прасковья, каждый день себя мыслями изводит. Ей бы с матушкой поговорить, только к ней не пускают. Лежит она в другой избе — на самом краю деревни. Раз в день тетка Галя или какая другая женщина ходят туда, проверяют, кормят. Только Прасковью с собой не берут. Из всех радостей ей только лес да сказки, которые бабка Гмыря рассказывает. Гмыря страшная, одноглазая. Шепчутся бабы, что она в тюрьме сидела да там умом и повредилась. Пусть так, думает Прасковья, зато голос у нее будто вода в роднике льется. Глаза закроешь и слушаешь, пока не уснешь, а сны потом снятся что живые картинки…
Книги у них в деревне только у отца Дементия — старые, в темных кожаных переплетах. По ним он сам и читает молитвы разные, а остальные за ним повторяют.
***
–… помни кончину твою и во веки не согрешишь… в день всеобщего воскресения обретете свои тела и предстанете суду Божию с печатью дел своих прижизненных…
Прасковья не удержалась и снова зевнула. В спертом от чадящих свечей воздухе кружилась и болела голова, хотелось спать.
Чем еще община живет? Лес рубят, зверя бьют.
Летом, как болота отступают, и земля сухой становится, дядька Федор с другими из деревни уходит. Возвращаются после нескольких седмиц, груженые гвоздями и инструментами. Знают они пути-дороги, по ним и других людей иной раз приводят. Галина говорит, не каждый в их общину достоин войти, то господня милость снизойти должна, а Прасковье интересно, как же так получается? Сам, что ли, бог весть дает, кому из темного царства к ним прибыть? Ведь там, за лесом да за болотами истинно темное царство, страшное и бесовское.
Говорит Дементий слова непонятные, от которых стучит в голове железный молоточек. Потом все петь начинают, и Прасковья поет привычное: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе всяческих ради".
А потом дверь открывается. Народ выходит, и она со всеми. Движутся вокруг молельной избы следом за Дементием.
Галина обхватывает ее ладошку и крепко сжимает.
— Не убоись! — наставляет. — Прости, господи, прегрешения вольные и невольные рабы твоей Софьи…
Прасковья вскинула на нее удивленные глаза. Что это вдруг тетка о ее матери заговорила?
— К матушке пойдем?
— К ней… — По суровому лицу Галины ничего не прочесть.
Сердце Прасковьи забилось радостно. Наконец-то!
… За деревней она увидела гору веток и поленьев. Люди встали по кругу и сызнова принялись молиться. Дементий подходил к каждому и говорил что-то. За то ему кланялись в пояс и целовали руку. Подошел он и к Прасковье. Галина подтолкнула ее в спину, а Прасковья будто ног своих не чувствовала: споткнулась, едва ли носом в отца Дементия не уперлась. Кафтан на нем серый, вышитая косоворотка с плетеным пояском. Видела она, как тот поясок Татьяна плела прошлым годом. Померла Татьяна, хоть и молодая была, животом долго маялась, а после ребеночка скинула. Об том женщины говорили, когда панихиду ночную творили.
Бог дал, бог и взял.
Прасковья тоже с ними была, а потом уснула. Проснулась на лавке уже, когда Галина ведрами загремела. Встала, да и пошла с ней животину кормить. Живому — живое.
… Что-то говорил ей Дементий, а до нее вдруг доходить стало: не в первый раз она здесь оказалась, знает, что сейчас будет. Подожжет батюшка длинную палку, поднесет к сухим веткам, а среди веток тот, кто богу душу отдал. Вот и сейчас... Что за женщина там лежит - высохшая, будто жердь. Волосы длинные, впалые желтые щеки...
