Но мне там не место. Моё место здесь. В своём доме. В одиночестве.

Переодевшись в удобную пижаму и наложив корейскую маску на лицо, я не почувствовала никакого облегчения. Подумала позвонить Алисе, но было поздно, а она уехала с детьми в Массачусетс к сёстрам.

Я начала мерить шагами квартиру. Каждый раз останавливалась у окна и смотрела на вечерний Лаввелл. Переставила книги на полке по цвету и взбила подушки на диване. Уже собиралась сдаться и лечь спать, как вдруг ночную тишину пронзил плач Тесс.

Сердце ухнуло вниз.

Я услышала шаги Ноа и его приглушённые попытки её успокоить. Но, в отличие от обычного, она не затихла в его объятиях — только закричала ещё громче.

Не успела я осознать, что делаю, как уже была в тапочках, с телефоном в руке и на полпути к его двери.

Когда он открыл, держа Тесс на руках, его глаза были красными, как будто он тоже плакал, а плечи поникли.

В груди защемило.

— Ты в порядке?

Он кивнул и распахнул дверь. Он продолжал укачивать Тесс, аккуратно гладя её по спине, но она никак не успокаивалась. Его движения были неловкими, и сам он казался отстранённым, как будто мыслями был далеко.

Я шагнула в гостиную и дождалась, пока он снова повернётся ко мне лицом.

— Ноа, что происходит?

— Ничего, — ответил он глухо, голос дрожал, взгляд не отрывался от Тесс.

— Чепуха, — я упёрлась руками в бока, дышала часто и нервно. — Если я что-то сделала…

Он остановился в нескольких шагах, провёл рукой по волосам. Это была его привычка, он делал так по нескольку раз в день, но сейчас этот жест казался особенно красноречивым.

— Нет. Ты была идеальна. Ты и есть идеальна, — он всхлипнул и вытер лицо тыльной стороной запястья. — Это я. В такие дни горе накрывает с головой.

— Дай мне её, я уложу, — я подошла ближе и протянула руки к плачущей малышке. — Сегодня было много всего. Люди, смех, эмоции. Дай себе передышку.

Он молча передал мне Тесс.

Я прошла в её комнату, включила маленькую лампу на комоде и уложила её на пеленальный столик. Переодела в свежую пижаму и надела новый подгузник, потом обняла и села в кресло-качалку.

Пока мы раскачивались, я тихо напевала «Отпусти и забудь» — её любимую песню из «Холодного сердца», правда, фальшиво. Повторяла припев снова и снова — это всё, что я помнила. Веки Тесс начали тяжелеть, и вскоре она заснула.

Я осторожно переложила её в кроватку, затаив дыхание, чтобы не разбудить. Включила вентилятор и белый шум.

Несколько минут я просто стояла и смотрела, как она спит. Год от роду. Я знала эту девочку меньше двух месяцев, но поражалась тому, как сильно она изменилась за это время. Каждый день был новым приключением. И я была невероятно благодарна за то, что стала его частью.

Тихо, на цыпочках, я вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь. В коридоре выдохнула. С тех пор как она переболела, Тесс в основном спокойно спала в своей кроватке. Я радовалась, что она почувствовала себя здесь в безопасности, но скучала по тем ночам, когда мы с Ноа по очереди её укачивали. Когда я ложилась спать, ощущая его запах на своей подушке.

В гостиной Ноа сидел на диване, с опущенной головой.

Я села рядом и взяла его руки в свои.

— Расскажи мне, — прошептала я. — Пожалуйста, впусти меня.

Он повернулся, встретился со мной взглядом, в глазах стояли слёзы. Несколько секунд он молчал. Я не торопила. Лучшее, что я могла сейчас сделать — просто быть рядом.

Наконец, он откашлялся.

— Я бы отдал ей всё. Я бы сделал для неё всё. Я так сильно её люблю.

Он едва смог выговорить эти слова от нахлынувших чувств.

Я крепче сжала его руки.

— Я знаю.

— Но самое главное, что ей нужно, что она заслуживает... я не могу ей дать. Я не могу вернуть их. Джека и Эмили. Она заслуживает своих родителей. Именно они должны планировать её дни рождения и правильно нарезать ей клубнику.

— Они выбрали тебя, — прошептала я, с трудом сдерживая ком в горле. — Они посмотрели на эту идеальную малышку и поняли, что ты сможешь о ней позаботиться. И ты справляешься потрясающе.

Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку дивана.

Долго смотрел в одну точку, а потом покачал головой:

— Это моя вина, — прошептал он. — Всё должно было быть иначе. Вместо них должен был быть я. У Тесс должны быть её родители.

Я почти ничего не знала о том, как погибли Джек и Эмили. Ноа сам бы рассказал, когда был бы готов. Знала только, что был пожар.

— Пожар непредсказуем. Ты сам мне это говорил. Ты боролся с огнём, сам пострадал. Это не твоя вина. Это вообще ничья вина. Ты не должен нести на себе этот груз.

Когда он поднял на меня взгляд, на ресницах дрожала слеза.

— Это была моя вина.

Я обняла его и прижала к себе изо всех сил. Он был крупным мужчиной, но я старалась укрыть его собой, молясь, чтобы этого было достаточно, чтобы его не унесло с головой в пучину горя.

Он тихо плакал у меня на плече, слёзы пропитывали мою футболку.

— Я так долго просто шёл вперёд. Бежал. Гнался за адреналином, не думая о последствиях. Я подталкивал себя всё дальше и дальше, чтобы не думать, — он всхлипнул. — А теперь... теперь тишина. Мысли. Вина, которая не отпускает. Они должны были быть здесь. Они должны были праздновать её день рождения.

Я гладила его по волосам, целовала в лоб, шептала слова правды. Говорила, что он хороший человек. Замечательный человек. И потрясающий отец. Что ему позволено так чувствовать.

День за днём, минута за минутой он отдавал дочери всё, что у него было. Сердце разрывалось от того, что он тянул на себе такой страшный груз вины и боли. Мне хотелось забрать его у него, облегчить. Подарить радость.

Но всё, что я могла сделать — быть рядом и пережить бурю вместе с ним. Поэтому, обнимая его, я тоже заплакала. За Тесс, чья жизнь началась с трагедии. За Ноа, которого мучило чувство вины, которое он не должен был носить. И за себя. Мы все были немного сломаны. Каждый день вставали и пытались залатать трещины, но они всё глубже и глубже.

Я никогда раньше не плакала с мужчиной. Обычно прятала слёзы до того, как оставалась одна. Но сдержать этот ураган чувств было невозможно.

Спустя какое-то время он отстранился и схватил коробку с салфетками с края стола. Я взяла одну, и не могла не порадоваться, что заранее смыла макияж. Иначе выглядела бы как бешеный енот.

Он обнял меня и крепко прижал к себе.

— Спасибо.

— Всегда.

Он с трудом сглотнул.

— Мне стыдно.

Я отодвинулась и вытерла нос, совершенно не по-женски.

— Почему? Потому что ты проявил эмоции?

Он пожал плечами, сжал губы в тонкую линию.

— Перестань. В этом нет ничего постыдного. Ты выражаешь свои чувства, проживаешь травму. Ты стараешься стать лучше ради своей дочери. Да чёрт возьми, если бы тебя поместили на рекламный щит, все женщины на планете в очередь бы выстроились.

Он замер, его взгляд потемнел.

— Мне не нужен щит. У меня уже есть девушка.

Он медленно провёл большим пальцем по моей щеке, стирая заблудившуюся слезу.

По коже пробежали искры, меня накрыло волной осознания.

Вдруг я поняла, насколько мы близки. Его руки всё ещё обнимали меня, и я практически сидела у него на коленях. Наши лица разделяли считанные сантиметры.

Я чувствовала себя живой как никогда.

Я должна была отступить. Уйти. Поставить границу.

Вместо этого я прижалась к нему, позволяя себе наслаждаться его теплом и силой.

— Я знаю, что всё это игра. Знаю, ты не заинтересована. Ты не чувствуешь… — он сглотнул, и этот жест оказался слишком близко, слишком интимным.

Я не могла не заметить, как у него вздрагивает кадык.

Но это было неправдой. Не совсем.

Хотя я отрицала, отказывалась признать, что чувствую к нему хоть что-то — притяжение становилось сильнее с каждым днём. Желание видеть его, слышать, чувствовать его запах накрывало целиком.

Я жаждала тепла и уюта, которые приходили, когда мы с ним и Тесс сидели вместе на этом самом диване.