Я рассмеялся: никогда не слышал о таком развлечении. «А в чем радость — носить женский наряд?» — обратился я к всезнайке-портному. Тот вместо ответа устремил свой взгляд на де Бине. Антуан рассмеялся.

— Я полагаю, дорогой кузен, что герцог решил немножко насолить молодой супруге? — Антуан повернулся к Барайону — Так ведь, мэтр?

— Не знаю досконально, но рад, что сшил тогда для Ее Высочества три новых платья для бала, — портной светился от удовольствия рассказать о своих успехах. — Но точно знаю, что ей особенно нравилось именно это платье. А пришлось идти на бал в другом. Она потом, как говорят, пожаловалась королю. Это еще не все! После бала было следующее: говорят, Монсеньор напоил лошадей кареты графа де Шато-Рено вином так, что они могли еле двигаться!

— За что же такая немилость? — расхохотался де Бине.

— Как сказала мадам де Бриссар, граф имел неосторожность ухмыльнуться при виде необычного одеяния Монсеньора, — ответил портной, и в его голосе мне послышалось профессиональное возмущение.

— Да, наш несравненный герцог Орлеанский умеет удивить и внести перчинку в светскую жизнь, — Антуан откровенно был доволен сплетнями, которые услышал от Барайона.

Когда за портным закрылась дверь, де Бине живо повернулся ко мне.

— Что ты думаешь обо всем этом, Эжен?

Я замялся. Не от предосторожности, нет: я прекрасно понимал, что кузен делает на меня ставку, поэтому можно говорить с ним в известной степени откровенно. Но я просто, действительно, не знал, как относиться к подобным сумасбродствам. Утащить платье жены, напоить лошадей вином! Не люблю, когда издеваются над животными!

— Ну…. Странный малый, что тут сказать, — ответил я Антуану. — Хотя, конечно, не вижу ничего предосудительного, чтобы покуражиться над теми, кто позволяет себя вольности в отношении меня, например.

— Вот тут у вас с Филиппом много общего: он и самолюбив, и, как ты уже понял, покуражиться не прочь!

— Антуан, одного не понимаю: а как король на все это смотрит?

— Понимаешь, Эжен, Его Величество очень привязан к брату и любит его.

Де Бине превосходно ощущал себя в роли знатока светской жизни при дворе. Он стоял передо мной, гордо покачиваясь на высоких каблуках, оставаясь при этом ниже меня более, чем на полголовы.

— Не думаю, что его сильно беспокоят выходки младшего брата, если только они остаются в пределах Версаля, — продолжал просвещать меня кузен. — Гораздо больше его беспокоит, когда они выплескиваются наружу и бросают тень на его репутацию. Как-то Филипп с приятелями наделал шума в Париже, подравшись с командиром королевских гвардейцев «за честь дамы». Честно говоря, похвально, похвально. Если бы сия «дама» ни была обычной проституткой. Ну, Филип был пьян, и ему лишь бы вытворить что-то эдакое.

— Говоришь, что был с приятелями… Зачем же ему еще один? — поинтересовался я.

— Это не друзья, а так, свита, заглядывающая ему в рот, льстецы и подхалимы, — презрительно сморщил нос Антуан. — А ты… — он посмотрел на меня в упор. — Ты сможешь стать ему именно другом, который сможет влиять на него и удерживать его безумства в границах Версаля. Я слушал и понимал, что в словах кузена можно не сомневаться: если впереди есть цель, я ее добьюсь!

Конец мая. Незаметно пролетел уже месяц с того дня, как я поселился в особняке своего кузена Антуана де Бине. Все это время у меня практически не было лишнего часа, что побродить по Парижу или открыть книгу, ибо все было подчинено одной цели — подготовить меня к версальскому дебюту.

— Удачно, что ты много учился в монастыре бенедиктинцев, Эжен, — кузен рассматривал мои дорогие костюмы, которые, наконец, прислали от мэтра Барайона. — Твое произношение, риторический талант и общая начитанность таковы, что не придется тратиться, нанимая педагогов. Да и, как все, прошедшие монастырскую школу, ты знаешь, когда можно говорить, а когда стоит промолчать.

Я не стал разочаровывать Антуана признанием, что мой вспыльчивый характер очень слабо реагирует на призывы разума промолчать, если задета моя честь. В конце концов мы с ним так и не стали друзьями, чтобы я полностью доверил ему все закоулки своей души. Поэтому я, действительно, предпочитал больше помалкивать и слушать.

Антуан де Бине остро нуждался в таком благодарном слушателе, как я. Пересказывая версальские сплетни, он словно стряхивал серый налет со своего лица с вечным выражением застывшей скуки и оживал. Нет, он буквально начинал жить! Его глаза блестели, щеки розовели, как у девицы на выданье, движения становились размашистыми и театральными.

Из чего я сделал для себя вывод, что в самом Версале барон де Бине был довольно-таки малозаметным персонажем и терялся в общей массе тамошних аристократов, создающих безликие декорации для сияния фавориток и фаворитов. Которым он, конечно же, завидовал, судя по сдерживаемому вздоху, что прорывался в с придыханиями исполняемый пересказ дворцовых сплетен.

— О, Эжен, если бы ты только знал, сколько посредственностей занимают в Версале наилучшие позиции, — закатывал в негодовании глаза Антуан. — Проще всего, конечно, фавориткам, проникающим в распахнутую постель. Мужчинам же, чтобы пробиться в друзья к особам королевской крови, нужно много знать и уметь, чтобы вызвать интерес к своей персоне.

Поскольку передо мной стояла задача стать приятелем герцога, то пришлось учитывать его интересы. А они заключались в лошадях и шпаге. Если с первым дела обстояли прекрасно (не прошли даром годы, проведенные в конюшне), то со вторым я имел дело только в детстве, до отъезда в монастырскую школу. Антуан не поскупился нанять мне учителя по фехтованию, и надо сказать, дела у меня пошли, по словам педагога, превосходно.

— Никогда б не поверил, месье де Ирсон, что вы были со шпагой на «вы», если бы сам не учил вас этим премудростям, — кивал головой бывалый вояка Пьер Обер. — Конечно, сейчас времена не те, что при папеньке нынешнего короля, теперь дуэли крайне не одобряются… — учитель фехтования сложил губы в неодобрительную гримасу.

-.. но где это видано, чтобы дворянин не владел шпагой так ж ловко, как солдат ложкой?! — закончил я за него. — Защищайтесь, мэтр Обер!

Кузен редко посещал наши занятия, ибо был человеком куртуазным и галантным и в душе не одобрял увлечение герцога фехтованием. Но кто он такой, чтобы возмущаться выбором брата короля. Поэтому он отдал физическую подготовку мне на откуп. Чему я был несказанно рад, ибо это позволяло хоть на пару часов избавиться от его назойливой опеки.

Весь этот месяц, что я жил в Марэ, я постоянно вспоминал про Арлетт. Как же мне хотелось помчаться в предместье в особняк графини де Жантильанж, чтобы, наконец, увидеть сестру! Но де Бине, которому мне пришлось раскрыть свои намерения по поводу сестры, потому что сам разыскать старую графиню я бы не смог, убедил меня не спешить.

— Эжен, как ты думаешь, что скажет твоя тетя, если ты явишься к ней без средств к существованию, без жилья с намерением забрать у нее воспитанницу, к которой она прикипела душой за эти годы? Скорее всего, тебя будет ждать фиаско, друг мой.

В словах де Бине была суровая правда. Прежде чем идти к графине за Арлетт, мне нужно встать на ноги, стать своим в Версале, обрасти связями. А на это уйдет некоторое время.

Наконец, наступил день моего дебюта. Мы с Антуаном отправились в Версаль, где он собирался представить меня герцогу, а если повезет, то, может быть, и самому королю.

Был жаркий майский день. На мне был надет камзол из тонкой зеленой парчи с бронзовыми пуговицами. Красивый, но ужасно неудобный. Я привык носить достаточно свободные блузы и штаны. А в облегающем камзоле и узких кюлотах я чувствовал себя спеленутым младенцем.

— Эжен, постой здесь, никуда не ходи! Я скоро вернусь, — коротко бросил кузен и быстро засеменил к дворцу, оставив меня стоять в парке на солнцепеке. Я честно ждал, потея под нестерпимым солнцем примерно полчаса. Но кузен все не возвращался.