Однажды во время бала, когда баронесса беседовала в кругу многочисленных придворных дам, слуги выкатили в зал и поставили прямо перед ней некий предмет, на который было накинуто покрывало. К нему прикреплялась записка со словами «Это мой ответ». Баронесса сдернула покрывало. Это было огромное зеркало в бронзовой раме, в котором отражались все ее сорок с чем-то лет! Катрин де Бон позеленела и бросилась вон из зала под смешки окружающих. Говорят, что виконт не прощает насмешек над собой».

Чай давно остыл. Полин де Кур читала и дальше письмо своей кузины, но Этель уже слушала ее рассеянно, едва воспринимая смысл услышанного. Сплетни о виконте де Ирсоне с благородным именем Эжен поразили молодую женщину. Она не понимала, какое чувство они в ней вызвали больше, смутную тревогу или живой интерес.

«Этот виконт — очень опасный человек», — подумала Этель. — «Как хорошо, что я с ним не знакома!»

Родителей своих я помнила плохо. Знала только от своей патронессы, графини де Жантильанж, что жили мы бедно, поэтому они отдали меня на воспитание богатой тетушке, а потом и вовсе умерли от эпидемии какой-то заразы, свирепствовавшей в Лангедоке.

А вот старшего брата, Эжена, напротив, я помнила очень хорошо и любила его, сколько себя помню. Помню, что всюду бегала за ним хвостиком, едва поспевая, держась за края его рубашки, а когда падала, то он поднимал меня и ставил на ноги.

Однажды он с мальчишками заигрался далеко от нашего имения, а я, конечно, была с ними. И помню, что внезапно началась сильная гроза. Страшно сверкала молния, капли холодного дождя с остервенением били по проселочной дороге, прибивая пыль. Мальчишки кинулись врассыпную по домам. Я побежала за ними, споткнулась, упала лицом в ставшую мокрой придорожную пыль, и заревела, размазывая по лицу грязные разводы.

Эжен оглянулся, подбежал ко мне и стал приговаривать, вытирая мои слезы краем своей рубашки: «Ну что ты, ревешь, дурочка? Я же здесь, с тобой. Ничего не бойся!» Посадил меня на закорки и понес домой. Я обхватила ручонками родную шею с мокрыми светлыми завитками и успокоилась, не замечая ни дождя, ни грома с молнией. Я чувствовала себя, как птенец, попавший в теплое гнездо в непогоду.

Когда брата навсегда увезли из семьи в монастырь, казалось, что меня словно вырвали из этого теплого гнезда. Без Эжена мне было тоскливо и неуютно. Поэтому когда мадам де Жантильанж забрала меня к себе, я без сожаления рассталась с родным домом: ведь все равно там не было Эжена…

В доме у графини, в предместье Парижа, мне жилось совсем неплохо. Графиня, овдовев, загрустила и решила облагодетельствовать двух «сироток», меня и мою дальнюю кузину Софи. Почему-то графине нравилось называть нас сиротками при живых родителях. Впрочем, вскоре в отношении меня, а через несколько лет и Софи, это определение стало вполне оправданным.

Мы с Софи делили напополам небольшую комнатку на третьем этаже, где жила прислуга. Это не значило, что графиня и обращалась с нами так же, как со слугами. Скорее, мы сами не отказывались, а то и напрашивались на мелкие поручения, чтобы иметь возможность свободно выходить на улицу, общаться с другими людьми, — словом, узнавать жизнь.

Комнатка была чистой, светлой и скромной. Небольшое окно с неизменно белой занавеской, две кровати, у изголовья каждой из которых висело на стене по массивному распятию, пугавшему нас в раннем детстве. На небольшом столе, предназначавшемся для наших учебных занятий, всегда лежали два экземпляра Библии.

Графиня была набожной и строгой, но доброй. Поэтому мы с Софи умудрялись манкировать строгостью ее предписаний, противопоставляя им свою хитрость и даже в известной степени изворотливость. Главным образом, конечно, я. Софи была моложе меня года на два, выглядела, как белокурый ангел, и такой же, в сущности, и являлась на самом деле. И если бы не я, то она, пожалуй, так бы и засыпала строго в девять часов вечера и читала бы исключительно Библию.

Я всегда была другой. Поскольку непререкаемым авторитетом для меня был мой старший брат, с которым судьба нас так безжалостно разлучила, то больше меня не интересовали ничьи чужие суждения. Я много читала, в том числе и той литературы, которую тетушка явно не одобрила бы, если бы только знала о ее существовании. И важнее всего для меня оказывалось только мое собственное мнение, лишь мои мечты и планы.

При этом, когда нужно, я могла произвести неизгладимое впечатление на людей и знала об этой своей способности очаровывать. Софи всегда немного злилась на меня из-за того, что постоянно оказывалась в тени, в то время как я блистала.

— Знаешь, Арлетт, это просто нечестно, — надувала пухлые губки кузина.

— Что «нечестно»? — искренне недоумевала я.

— А то нечестно, что я весь вечер строила глазки сыну месье де Фонтю, а он смотрел только на тебя, хотя ты всего-навсего разливала чай и даже ни разу на него не взглянула.

— Ну, и разливала бы чай за меня вместо того, чтобы строить глазки! — подшучивала я над кузиной.

В отличие от меня Софи была очень влюбчива. Каждый месяц ее сердце было кем-то занято, от очередного прыщавого сыночка кого-то из гостей графини до молодого хозяина книжной лавки, где мы тайком прикупали слезоточивые романы мадам де Лафайет, которые потом читали вместе тайком, при свете свечей, ночами.

Потом, затушив свечи и накрывшись одеялами с головой, мы много разговаривали. И мечтали о будущем, когда, наконец, покинем дом графини де Жантильанж.

— Арлетт, я жду-не дождусь, когда выйду замуж, — мечтательно щебетала Софи. — У меня будет красивый и богатый муж, лучше всего граф. Ну, в худшем случае, барон или маркиз, у которого есть красивый особняк и положение в Версале. Я рожу ему сына, наследника титула и состояния. И, кто знает, может, стану еще фрейлиной самой королевы.

Что касается меня, то в отношении будущего супруга мои планы были весьма расплывчатыми. Я не настолько мечтательна и романтична, как моя кузина, поэтому для меня было важно только одно достоинство, которое непременно должно быть у будущего супруга: у него должен быть особняк с садом, где росли бы прекрасные цветы вперемешку с ядовитыми растениями (недаром свое третье имя я получила от отца в честь колдуньи Беатрис де Ирсон). Да, я мечтала заниматься своим садом, — словом, создавать свой личный Эдем, в котором образ Адама оставался настолько туманным, что ни его внешность, ни возраст, ни характер никак не соединялись в моей голове. Зато свой будущий сад я видела очень отчетливо!

— А я, когда выйду замуж, буду заниматься своим садом, — сказала я кузине, и та посмотрела на меня так, словно я брежу.

Однажды графиня позвала меня и сообщила, что получила письмо от моего брата Эжена, который просит разрешения нанести визит и встретиться со мной. Еще он писал о том, что за время пребывания в Версале получил ренту и стал достаточно обеспеченным человеком и теперь, наконец, сможет позаботиться о своей сестре.

— Что на это скажешь, Арлетт? — спросила старенькая графиня и не дожидаясь ответа продолжила, — Твой брат появился очень вовремя. Тебя уже давно пора вывести в свет, но я не могла найти поручителя из числа родни. А теперь сам Бог посылает тебе столь близкого и небедного родственника. Я отправила ему ответ, что буду ждать его во вторник к обеду.

Я с нетерпением ожидала появления своего брата в доме графини Жантильанж. Во вторник сидела, как на иголках, пытаясь представить нашу встречу. Софи тоже была в предвкушении.

Когда открылась дверь, и в комнату вошел Эжен, я не сразу поняла, что это мой брат. Передо мной стоял живой греческий бог, во всем своем великолепии, почему-то одетый, как французский дворянин. От его стройной мужественной фигуры просто веяло силой и животным магнетизмом, какие трудно было бы ожидать от изнеженных завсегдатаев версальских балов. Этот молодой мужчина производил впечатление человека, за плечами которого непростая история борьбы страстей и обстоятельств, из которых он вышел победителем.