Не скрою, мне очень хотелось назвать сыночка Эженом, чтобы у меня был повод каждый день по многу раз произносить вслух имя любимого мужчины и наслаждаться его звучанием. Но понимая, что муж этого не допустит, и наверняка не знает второго имени Эжена, предложила назвать сына Рене.

— Рене Франсуа Анри де Сен-Дени, — произнес граф, как будто пробуя это сочетание звуков на вкус. — Звучит достойно. Я согласен, дорогая.

А меня передернуло от фамилии де Сен-Дени. Хотелось кричать от такой несправедливости: ведь он де Ирсон! Но, увы… Закон не на моей стороне.

Время шло, мой малыш рос. Муж не слишком интересовался жизнью малыша и даже заявил, что пока он маленький, заниматься им будет мать. А вот годам к пяти за воспитание наследника граф возьмется сам. Меня расстраивали эти его планы, потому что я всем сердцем чувствовала его чужеродность по отношению к моему сыну. Но послушно соглашалась с этими условиями, радуясь, что хотя бы лет пять смогу воспитывать своего сыночка сама.

Когда Рене исполнился год, я получила тревожное письмо от Жюстин. Она сообщила, что мой отец тяжело болен и, по этой причине, серьезно запустил дела. Вероятно, винокурню в Провансе или дом в Париже придется продать за долги. Представить моего еще нестарого отца больным я никак не могла, да и не хотела. Но от правды жизни не укрыться, какие-то вещи остается смиренно принять.

Жюстин писала, что здоровье отца так плохо, что если не приведи Господь, случится самое страшное, ей с моими братьями придется уехать в деревню.

Глотая слезы, я с тяжелым сердцем написала отцу, что желаю ему скорейшего выздоровления, но прошу подумать о Жюстин и сыновьях. Им троим надлежит стать законными наследниками его имущества наряду, а, значит, отец должен обвенчаться с Жюстин, чтобы она была признана его законной женой.

Из следующего письма от Жюстин, я узнала, что мой отец обвенчался с ней. А через три месяца он умер.

Я слезно молила графа разрешить мне съездить в Париж на погребение своего родителя, но он был непреклонен и велел мне оставаться дома. Если до этого случая мое отношение к мужу колебалось от досады до раздражения, то теперь оно превратилось в ненависть.

Как я ни усмиряла себя, как ни боролась с этими мыслями, как ни уговаривала себя, что граф дает мне кров и пищу, мое отторжение его только росло.

Маленький Рене стал для меня светом в окошке. Я любовалась его первыми шагами, умилялась первым словам. Причем, первым его словом оказалось почему-то «папа», хотя графа он практически не видел. Тот не возился с ним, не тискал его и не угукал, да и вообще редко заходил в детскую. Поэтому трудно сказать, почему слово «папа» вылетело из его уст раньше «мамы». Неужели тоскует по настоящему отцу? Ну, нет, я отбрасывала эту мысль: он еще слишком мал. А сама, гладя его по светлым кудряшкам и заглядывая в серые глазки, поражалась и восхищалась той природной силой, которая породила столь сильное сходство между отцом и сыном! И, конечно, тосковала по Эжену, не рассчитывая увидеть его хоть когда-нибудь…

Эжен сидел дома у камина, словно потеряв интерес к жизни вообще. Но на самом деле он вспоминал тех, кем дорожил. Нет, он не сердился на Арлетт ни за то, что она совершила заговор против него, ни за ее внезапное признание. Он просто не мог сердиться на нее. В его сознании она несмотря на то, что стала взрослой женщиной, все еще оставалась той трехлетней малышкой, которую он носил на закорках и которой обещал, что всегда будет рядом с ней. Обещал, но слово не сдержал. Не по своей воле, но тем не менее Эжен ощущал смутную вину за случившееся. Ведь Арлетт — его семья, его кровь, и он отвечает за ее благополучие. А он принес ей только страдания…

На Этель он перестал злиться. Не сразу, слишком большой костер обиды горел в его сердце. Сейчас от него остались одни головешки и все еще тлели. Она была ни в чем не виновата, но кто сильно любит, то сильно ненавидит и отойти от ставшей привычной эмоции не так просто. Но Эжен понимал, что придет пора — и от этих головешек только пепел разлетится, уносимый ветром времени.

Он смотрел на огонь и думал о двух дорогих его сердцу женщинах. Ни одна не осталась рядом с ним. Сестра стала монахиней, и он ее, скорее всего, никогда не увидит. «Может быть, моя милая сестренка молится за своего непутевого братца?» — с горечью подумал Эжен. — И дай Бог твоему сердцу, Арлетт, обрести покой теперь уже под защитой Иисуса. Он наверняка справится с этим лучше меня».

Этель живет в Англии с мужем и ребенком, которого он, вероятно, тоже никогда не узнает. Граф сделает все, чтобы они никогда не вернулись во Францию… «Счастлива ли она? Едва ли. Не верю, что она не вспоминает обо мне! Но что это меняет? Все равно рядом со мной нет тех, кого я люблю…»

Эжен ворошил кочергой угли в камине. «Был у меня настоящий друг, которому я доверял. Единственному во всем Версале… Так и тот предал меня ради того, чтобы обладать моей сестрой. Подло, мелко, низко!»

«Он единственный из тех, кто был мне дорог, и с кем я могу поговорить обо сем этом», — Эжен вскочил с кресла и крикнул, — Поль!»

— Слушаю, Ваша светлость! — верный Поль каждый раз вырастал словно из-под земли.

— Готовь карету! Едем в Версаль!

— Да, Ваша светлость. — склонил голову Поль и пошел к выходу.

Он терпеть не мог эти поездки в Версаль, потому что в последнее время они оканчивались не слишком хорошо. «Да если правду сказать, совсем нехорошо, черт возьми, — чертыхнулся Поль. — То пьяным хозяина насилу волок до кареты, то встревал между ним и таким же драчуном и получал в морду сам, то делался, прости, Господи, секундантом на очередной дуэли. И переживал каждый раз, живого домой повезу или мертвого. И что же хозяин на этот раз удумал?»

Эжен же, сидя у камина, не только угли разворошил, но и свою память, которая долго хранит обиды. Вот и вспыхнула с новой силой неприязнь к человеку, которого он считал своим другом. Он сидел в карете, мрачно глядя из-под нахмуренных бровей на знакомый пейзаж, деревья, верхушки которых кое-где тронуты осенней позолотой, и вдруг вспомнил: «Аааа, у него же скоро день рождения! Вот я его и поздравлю заранее!»

Герцог легко сбежал по ступеням навстречу Эжену и распростер руки.

— Эжен, дорогой друг! Рад бесконечно!

Раньше Эжену такое приветствие казалось располагающим, но сейчас раздражало. И только Филипп приблизился к нему, Эжен молча развернулся и ударил того в левую скулу. От души. Брови герцога взметнулись двумя надломленными посредине крыльями, голова дернулась назад… С его нижней губы тонкой струйкой стекала кровь на подбородок.

— Ты что?! — в синих глазах герцога заполыхали молнии, он схватил Эжена за грудки. — Ты совсем уже забыл, кто я?! — Филипп оттолкнул виконта и ударил его в ответ. Рассек ему бровь костяшками кулака.

— Как же помню, Монсеньор, брат короля… — Эжен тяжело дышал и мрачно смотрел на герцога исподлобья. — А еще тот, кто называл себя моим другом, даже был им, а потом предал меня, вонзив нож в спину. И все для того, чтобы трахнуть мою сестру!

Герцог стоял, опустив руки. Казалось, каждое слово Эжена било наотмашь.

— Эжен, я…

— Что ты? Посадишь меня в тюрьму, эту, как ее, куда дворян сажают? В Бастилию?! — Эжен зло усмехнулся.

— Дворян сажают в замок Иф, — тихо буркнул герцог Орлеанский. — Не собираюсь я тебя никуда сажать. Хоть ты и ведешь себя, словно сорвавшийся с цепи дикий зверь.

— А я не собираюсь с тобой политесы разводить и ножкой шаркать за содеянное тобой! — каждое слово Эжена было наполнено гневом, как переспелый плод соком. — Ты лишил меня дорогих мне людей ради очередной интрижки!

— Это не интрижка! — зло выкрикнул герцог. И уже тише добавил, — Я любил Арлетт… До сих пор люблю. Знаю, что без взаимности, но сердцу не прикажешь. Не поверишь, порой запираюсь в своем кабинете один, достаю из ящика письменного стола тот самый медальон с ее портретом и рассматриваю… Часами… Не ты один умеешь любить. Да, может, у меня это получилось бестолково, где-то подло… Но разве ты можешь сказать, что ты сам праведник передо мной?