Чувство, зародившееся в юной душе, настойчиво требовало выхода. И однажды поддавшись эмоциональному порыву, я подложила мсье Жантилю в тетрадь листок бумаги, где написала Je vous aime, Monsieur Enseignant («Я люблю вас, господин учитель»). О чем я, конечно, пожалела сразу же, как Эдриен ушел после урока, унося свои тетрадки и листок с моим признанием.

Когда он пришел на урок в другой раз, я не смела поднять на него глаза, рассматривала его, только когда он отворачивался к окну, за которым шла обычная жизнь, полная парижской суеты. Я сидела, как на иголках, не ведая, что меня ждет. Наконец, урок закончился. Мсье Жантиль деловито собрал свои тетради и книги, попрощался, но у самой двери остановился, повернулся ко мне и сказал своим обволакивающим баритоном: «Мадемуазель Этель, давайте будем считать, что я ничего не читал». Я, мало что соображавшая и покрасневшая, как рак, молча кивнула. Он, улыбнувшись, ушел. Больше я его не видела.

Отец объяснил, что у мсье Жантиля образовались срочные дела в провинции, вроде бы у него там беременная жена приболела, и он срочно поехал к ней. Я почему-то сразу поняла, что эта причина была придумана для моего отца, чтобы как можно деликатнее отказаться от выгодного места. Из-за меня… Ему, взрослому человеку, конечно, ни к чему были проблемы с дочкой своего работодателя, и он решил от греха подальше уйти. Если бы кто знал, как мне было стыдно! Я проплакала всю ночь, коря себя за несдержанность. Я своим нелепым признанием лишила человека работы и средств к существованию.

Мучаясь от чувства вины, я стала уговаривать отца прислать господину Жантилю подарки к Рождеству.

— Этель, дитя мое, — удивленно поднял брови отец. — Я и так очень хорошо заплатил господину учителю.

— Но, папа, — когда надо, я могла быть очень настойчивой, — мы же с тобой добрые католики, мы всегда раздаем рождественские подарки родным и знакомым. А господин Жантиль был очень добр ко мне и благодаря ему моя речь стала значительно более изысканной. Думаю, матушка, будь она жива, непременно включила бы его и его семью в наш рождественский список.

— Ты, права, мое сокровище, — отец чуть не всплакнул. После смерти мамы он стал весьма сентиментален. — Любые подарки — это сущие пустяки по сравнению со спасением души.

В результате я уговорила отца отослать мсье Жантилю и его семье в провинцию золотую табакерку с финифтью для него самого и китайский черепаховый гребень для волос, украшенный нефритовыми камешками по краям, для его жены. Я рассудила здраво, что если у семейства Эдриена наступит черный день, он сможет выгодно продать табакерку.

Хотя бы таким способом я попыталась загладить свою вину перед этим человеком.

А еще меня грызла мысль, что мсье Жантиль совсем не обратил на меня внимание, потому что я просто глупая дурнушка. Этот неудачный сердечный опыт лишил меня уверенности в том, что когда-нибудь меня полюбит прекрасный граф, про которого говорила в детстве мама. Какой граф посмотрит на дурочку, от которой сбежал обыкновенный учитель?

Я изучала в зеркале свое отражение и была им недовольна. Папа, не подозревая о моей мнительности, воспринимал это за обычное поведение взрослеющей дочери и покупал мне бесконечные модные наряды, чтобы я не просто так стояла у зеркала, а красовалась, как настоящая щеголиха из версальского салона.

Я терпеть не могла все эти примерки, но не хотела огорчать отца. Папа разглядывал меня в новом наряде и с довольной улыбкой, в которой читалась отцовская гордость, приговаривал: «Вся в мать, такая же красавица!». А я горько усмехалась про себя и считала, что для отца, как для любого родителя, его дитя, конечно, прекраснее всего на свете. Но не для всех.

В деревушке Лаграс, куда привез меня отец, нас встретил высокий худой монах-бенедиктинец, который назвался братом Мартином. Капюшон, надвинутый на лоб, не давал рассмотреть его лицо, разве что черные глаза, сверкавшие из-под кустистых сросшихся бровей, которые показались мне строгими.

Отец с чувством благословил меня, перекрестив: «Эжен, будь послушным мальчиком, хорошо учись, слушайся наставников и блюди честь рода!» И крепко обнял на прощание. У меня появились было предательские слезы, но я сдержался.

Как только отец сел на повозку и отправился в обратный путь, монах повел меня пешком по высокому Ослиному мосту над мелководной речушкой Орбье, который соединял деревню с аббатством святой Марии.

Брат Мартин был молчалив, и я предпочел не задавать лишних вопросов, хотя мне ужасно хотелось узнать, почему мост назвали Ослиным. Но когда мы вошли через ворота во внутренний двор монастыря, я уже забыл об этом, потому что взору открылась великолепная каменная галерея с колоннами и величественными арками по всему периметру строения.

Во дворе были разбиты огород с растущими там овощами и красивый цветник. Кое-где были видны иноки в рясах с выбритыми затылками, ухаживающие за этим великолепием. Всюду царили чистота и абсолютный порядок. Такой, что у меня даже заломило зубы и захотелось внести хоть какой-нибудь кавардак в эту идеальность.

Монах привел меня в общежитие-дормиторий, где жили такие же, как я, мальчики из благородных семейств, отданных на обучение в школу при монастыре. Все примерно одного со мной возраста, такие же вихрастые и похожие на встрепанных воробьев. Ко мне сразу же подошел мальчишка чуть постарше, смуглый, с черными, как маслины, глазами.

— Привет, я — Этьен! А тебя, белоголовый, как зовут и откуда ты?

Как оказалось, Этьена богатый папаша отправил сюда за несносный характер. Поэтому мы с ним довольно быстро подружились.

При входе в дормиторий над дверью висела надпись «Ora et labora» — «Молись и работай», но, надо признать, нас в меру заставляли делать первое и не слишком утомляли вторым. Все-таки наши родители платили не за то, чтобы из наследников семейств сделали настоящих бенедектинцев-«воинов Господа», а за обучение наукам и искусствам.

С точными науками, особенно с математикой, у меня не заладилось, цифры с их углами и закорючками я воспринимал как отряд хорошо вооруженных пиками и щитами врагов, которые ощетинились ими против меня.

На уроках арифметики я ерзал на стуле и занимался всякой ерундой, чем испытывал ангельское терпение наставника. За это не раз я был посажен в келью на хлеб и воду, и уже успел изучить все зазубринки на каменном ложе и расковырять там палочкой несколько небольших выбоин.

Мы с Этьеном, который попадал в эту келью чаще меня, даже выработали целую систему знаков, которые оставляли при каждом очередном наказании сбоку каменного ложа. Особенную гордость у Этьена вызывал собственноручно выцарапанный скабрезный рисунок мужского члена. Не стану скрывать, я очень хохотал, увидев его впервые. К гуманитарным же предметам у меня обнаружился и интерес, и явный талант. Особенно отлично шли дела в риторике и пении.

Брат Мартин решил, что с моим «медовым», как он выразился, голосом мне надлежит петь в нашем монастырском хоре наряду со взрослыми иноками. Сколько псалмов я перепел за годы учебы — не пересчитать! Мне нравилось петь и, солируя, я ощущал тщеславное удовольствие.

Шли годы, я взрослел. Когда мне было уже лет четырнадцать, я начал ощущать все признаки подросткового беспокойства, когда природа начинает довлеть над будущим мужчиной. Иногда брат Мартин брал с собой меня и Этьена в деревню, чтобы закупить провизию на ярмарке. Там я постоянно ловил на себе смущавшие меня взгляды местных говорливых крестьянок и их улыбчивых румяных дочек.

— Эй, паренек, не тяжело ли в монахах ходить такому красавчику? — хохотала спелая молочница, и ее большие груди колыхались от смеха, вызывая с моей стороны острый интерес, заставляющий тяжелеть пах.

Я краснел, а молочница, как ни в чем ни бывало, продолжала дразнить меня, невзирая на грозные взгляды брата Мартина, который не мог окоротить бесстыдницу словесно, ибо дал обет молчания.