Затем виконт повел Софи к ее двоюродному дядюшке, чтобы отдать ее под его поручительство.

А Арлетт осталась в комнате одна и стала рассматривать свое новое жилище. Оно оказалось довольно скромным, без какой-либо вычурности. Хотя и здесь на стенах, обшитых красивой тканью нежно-бежевого цвета не обошлось без золотого орнамента на панелях. Так же, как и в зеленой комнате побольше, в которой жил брат; Арлетт отметила, что сочетание изумрудной зелени с золотом очень подходит Эжену, в котором величественная аристократичность легко соседствует со спокойной теплотой и дружелюбием.

В его комнате, обставленной со вкусом, девушке бросилось в глаза отсутствие модных банальностей вроде фарфоровых амурчиков и пастушек. На его секретере стоял лишь массивный роскошный канделябр с пятью на треть оплывшими свечами. «Должно быть, Эжен много читает», — решила Арлетт, памятуя о своей собственной привычке.

Внимание девушки привлекла большая кровать, обитая темно-алым бархатом. Арлетт нахмурилась. «Если Эжен водит сюда различных девиц, то мне очень не хотелось бы слышать через стенку все подробности их любовных свиданий», — подумала девушка с тревогой.

Ее комната была поменьше. Чувствовалось, что к ее приезду готовились в спешном порядке, там интерьер выглядел несколько не законченным и ждал новой заботливой хозяйской руки. Кровать была гораздо меньше, чем у Эжена. Арлетт села на краешек розового атласного покрывала с райскими птицами, провела по нему рукой и улыбнулась:

— Почти такая же, как у графини Жантильанж. Ну, здравствуй, мой новый дом…

Эжен вернулся довольно быстро, Арлетт даже не успела изучить их покои до конца. Наконец, они смогли сесть и спокойно поговорить, без чужих глаз и ушей.

Когда Арлетт напрямую спросила брата, правда ли, что у него в Версале репутация завзятого ловеласа и балагура, Эжен усмехнулся, и Арлетт заметила в его усмешке горечь.

— И да, и нет, сестричка, — Эжен устало потер виски руками. — Конечно, я не святой, но и не исчадие ада, которым меня рисуют завистники и враги.

— У тебя есть враги?! — искренне изумилась Арлетт, которая была уверена, что ее братом можно только восхищаться.

— Конечно, есть, — засмеялся Эжен. — Если кому-то кажется, что он стал частью Версаля, но у него не появились враги, значит, он обманывает себя: он— не часть Версаля.

— Но кто же они? — задумчиво спросила Арлетт.

— Те, кому не удалось подняться вверх настолько, насколько диктует их ложное величие. Еще те, кто лишены даров Отца Небесного и не могут заполучить хоть толику всеобщего внимания, тратя при этом силы в пустоту. Еще те, кого обходят вниманием прекрасные дамы и их рассерженные мужья… Да, есть и такие, дитя мое, — ответил Эжен на немой вопрос сестры. — Повторю: я не свят, у меня случаются интрижки. Но ты, сестричка, не переживай: я никогда не привожу дам к себе.

Арлетт покраснела: ей показалось, что брат умеет читать ее мысли.

— Завистников в Версале не пересчитаешь, — продолжал Эжен. — И тебе, моя милая Арлетт, при твоей красоте и смышлености, не избежать встречи с ними. Не бойся их, я всегда буду рядом. И потом, ты помнишь, какой из грехов появился первым на Земле?

— Зависть? — неуверенно ответила Арлетт. — Да-да, Каин позавидовал брату Авелю и убил его.

— Умница моя, — ласково взглянул на сестру Эжен. — А знаешь, что появилось прежде зависти? Глупость. Это мать всех грехов на свете. Потому что только глупый человек оказывается способен на все те грехи, что известны человечеству. Поэтому наши с тобой враги точно окажутся глупцами, в какие бы одежды они ни рядились, какой умный вид на себя не напускали бы. Я и сам зачастую чувствую себя таким же в компании глупцов. Но я хотя бы осознаю это и не пытаюсь казаться лучше, чем я есть на самом деле…

— И если ты думаешь, что мне очень нравится развлекать этих напыщенных глупцов, то ошибаешься. От их общества меня порой воротит. Признаюсь тебе, Арлетт: я вообще с удовольствием избегал бы любого общества, мне гораздо комфортнее находиться наедине с собой, — Эжен посмотрел на сестру с теплотой. — А теперь у меня появилась ты, сестричка, и есть семья. И этого мне вполне довольно. Но чтобы осуществить свою мечту, чтобы заработать достаточно денег на нее, мне приходится мириться со своей ролью придворного затейника и балагура…

— А о чем ты мечтаешь, братец? — тихо спросила Арлетт, пытаясь осознать услышанное.

— О собственном поместье. Но только не в такой дыре, где жили мы с тобой в видавшем виды ветхом доме. У меня уже и сейчас довольно средств, чтобы выкупить его. Но я никогда не сделаю этого, потому что хочу забыть о нем, о вечно пьяном отце, запахе винных паров в каждом углу, о залатанных обносках, в которых проходил все детство, о вечной нищете…

Арлетт посмотрела на брата: его красивое лицо потемнело от воспоминаний.

— Когда-нибудь я обязательно куплю роскошное имение в самом красивом предместье Парижа, — глаза Эжена потеплели. — И чтобы там обязательно была большая конюшня. Буду разводить лошадей. Ты же помнишь, что я всегда любил лошадей?

— Помню. — отозвалась притихшая Арлетт и добавила — И пусть там обязательно будет большой сад.

С мужем, графом де Сен-Дени, мы общаемся довольно редко. Даже в особняке пересекаемся не каждый день. Он человек пожилой, страдающий от возрастных изменений, гораздо чаще видится со своим врачом. Не могу сказать, что это обстоятельство меня сильно беспокоит, граф не настолько болен на самом деле, чтобы тревожиться о его здоровье. Но его ипохондрия дает мне возможность избегать его общества безо всяких объяснений.

Но неделю назад неожиданно для меня и Полин де Кур граф собрался пообедать вместе с нами. Сердце сжалось от какого-то неясного предчувствия: мой муж никогда и ничего не делал просто так, по настроению. Значит, у него есть, что мне сказать.

Так и случилось. Почти весь ужин прошел чинно, в спокойной немногословной беседе. В основном говорил граф, он хаял новые порядки и молодое поколение, которое забывает о почтении к старшим, при этом строго посматривая то на меня, то на мадам де Кур, которая старше его минимум на десять лет. Очевидно, ввиду этого обстоятельства, моя компаньонка не приняла наставления на свой счет и самозабвенно пила чай с ложечки. А я старалась сохранить самообладание и не смеяться, поскольку сама по себе сцена казалась комичной.

Вдруг муж сменил тон и заговорил об ином:

— Дорогая, я долго не хотел тревожить вас этим, потому что мне и самому не по душе версальский вертеп, — начал он свою речь, словно оправдываясь. — Я бываю там редко и то по долгу службы.

— Но вот на днях мне посчастливилось удостоиться милости самого Людовика, нашего короля. Проходя мимо придворных, он вдруг остановился около меня и спросил: «Месье де Сен-Дени, вы кажется женаты?»

«Да, Ваше Величество», — ответил я.

«Почему-то до сих пор мы не видели вашей жены в Версале. Нехорошо. На предстоящем балу вы должны быть и непременно с супругой».

— Так что, дорогая Этель, готовьтесь, через неделю мы едем на бал в Версаль.

У меня сжалось сердце и замерло. К реальности меня вернул какой-то звон: это Полин де Кур уронила на блюдце ложечку и испуганно смотрела на меня круглыми глазами тетушки Совы.

Я понимала, что отказаться от поездки не получится, коли сам король выдвинул такое требование. Но в душе рос и креп смутный протест против этой поездки, хотя у меня не было для него ни единой причины. Я же никогда не была в Версале. Но довольно наслышана о том, что там творят такие личности, как виконт де Ирсон, и у меня не было ни малейшего желания стать свидетельницей его разнузданных выходок. Особенно принимая во внимание, что поездка назначена на мой день рождения!

Но делать нечего. Я быстро подготовилась к поездке. Мне даже не пришлось шить себе наряд, потому что новое платье, которое я ни разу не надевала, дожидалось праздника в честь моего дня рождения. Что ж, придется ехать в нем в «вертеп»!