— Не пойму, Антуан, чему ты радуешься? — бурчал молодой человек, нехотя облачаясь в новую одежду, — Может, нас вообще зовут во дворец только для того, чтобы посадить меня в Бастилию за проявленные вольности? Или того хуже — казнят, если Бастилия, как обычно, окажется переполненной!

— О, нет, поверь мне! — усмехнулся барон. — Наш король столь великодушен и любезен, что вывести из себя до такой степени его могут лишь предательство государственных интересов Франции или возмутительное вольнодумство. Но ты же не шпион и не возмутитель спокойствия?

— Ага, те, кого он бросил в Бастилию, тоже, наверное, так думали! — сыронизировал Эжен.

Барон де Бине замахал на него руками.

— Тссс, — Антуан приложил палец к губам. — Вольнодумцы и не видящие берегов чиновники не стоят жалости ни твоей, ни чьей-либо еще. Размывая склон реки, можно легко размыть почву под самим собой и быть унесенным бурным потоком. Помни об этом, Эжен.

Молодой человек, прищурив глаза, окинул кузена ироничным взглядом.

«Уж не держишь ли ты меня за дурака, разлюбезный родственничек? Напрасно!» — промелькнуло у него в голове. Но он продолжал оставаться невозмутимым.

— Будь спокоен, Антуан! Меня не интересуют интриги за пределами Версаля и уж тем более политические. Все, я готов!

Эжен, наконец, оделся и предстал перед кузеном во всем сиянии своей природной красоты. Им нельзя было не залюбоваться. Даже де Бине, справедливо считавший себя любителем женских прелестей, не мог не отметить, что Эжен невероятно хорош собой.

Гордый разворот широких плеч и высокий рост придавали особую стать его стройной фигуре. Роскошные светлые локоны контрастировали с широкими темными бровями, напоминавшими крылья какой-то дикой птицы. В красивых серых глазах Эжена виднелись то синие искры, то даже золотисто-оранжевые, заставляя цепенеть от их власти над тобой и чувствовать себя, словно кролик перед удавом, наслаждаясь и тая от своего гипнотического состояния. А ямочки на щеках были последним неожиданным и разрушительным ударом в неподготовленные сердца.

«М-да, все-таки видна в нем королевская порода, — подумал барон. — Кто знает, может быть, слухи и не лишены основания… Но ему об этом лучше пока не знать».

В Версале барона сразу же позвали к королю. Он оставил Эжена одного, не забыв сыронизировать:

— Надеюсь, в этот раз обойдемся без купания?

Эжен метнул на него острый взгляд, но весело откликнулся:

— Как знать, дорогой кузен, как знать!

Он успел проскучать всего пять минут, рассматривая фамильные портреты в зале под любопытными взглядами слуг. Он стоял перед портретом некоего большеносого разодетого аристократа, нетерпеливо покачиваясь с пятки на носок и обратно, когда услышал за спиной:

— Это мой предок. Ну, как, вы не простудились после вчерашнего купания?

Эжен резко повернулся: перед ним стоял герцог Орлеанский со смеющимися глазами.

— О, нет, Ваше Высочество, — Эжен отвесил поклон брату короля, — благодарю нижайше за ваше милостивое внимание к моей персоне.

— И что же привело вашу персону в Версаль на этот раз? — герцог откровенно веселился.

«Ну что же, это мне на руку. Рискну взять коня за поводья», — подумал Эжен и продолжал:

— Конечно, Ваше Высочество, я должен признать, что версальские парки и пруды с прекрасными купальщицами великолепны. Но если позволите мне быть предельно откровенным, я выражу свое честное мнение обо всем этом…

На лице молодого герцога промелькнуло любопытство. Он уже давно не слышал «честных мнений» о чем-либо, и иногда ему казалось, что не слышал вообще никогда. С детства привыкший к лести придворных, он тем не менее был неглупым молодым человеком, и понимал, что рассчитывать на чью-либо откровенность при дворе не приходится. Единственный человек, мнение которого он считал искренним — это был его старший брат, Людовик XIV, хотя его искренность редко радовала.

— Предельная откровенность бывает чревата последствиями, — улыбаясь продолжил герцог Орлеанский, — если, конечно, не установить для нее спасительные пределы. Если вы одарены сим талантом, то прошу — продолжайте.

Эжен почувствовал, что наступает тот момент, который определит все. И к черту мелкие трусливые потуги де Бине, когда можно достичь желаемого разом — одним широким, мощным мазком довершить начатую картину.

— Извольте, Ваше Высочество, — Эжен ощутил то благословенное состояние, когда в него словно вселялся ангел или бес риторики, и тогда он мог говорить много, красиво и, самое главное, чрезвычайно убедительно.

— Как вас зовут, прошу прощения? — перебил его герцог.

— Виконт Эжен Рене Арман де Ирсон, Ваше Высочество! — Эжен отвесил еще один поклон.

— Виконт, здесь слишком спертый воздух, а я люблю свежий. Расскажете мне о своем мнении в парке, — сказал герцог и быстрым шагом пошел из зала. Эжену пришлось последовать за ним.

Когда молодые люди оказались за стенами дворца и начали прогуливаться по парковым дорожкам, солнце стояло уже высоко и начинало нещадно печь. Эжен спросил герцога, можно ли им держаться теневой стороны, чтобы не вышло какой оказии, подобной той, во время которой произошла их первая встреча.

Герцог захохотал. Они перешли в тень, и он переспросил Эжена:

— Итак, искреннее, предельно честное мнение состоит в том…

— … что в Версале бесконечно скучно, — закончил предложение Эжен тоном, полным уверенности в своей правоте.

Герцог вскинул на него взгляд, в котором читалось удивление вперемешку с восторгом. Эжен продолжал:

— Да-да, в стенах Версаля, как вы справедливо сказали и успел заметить я сам, слишком спертый воздух. Скука. Отсутствие огня и игривого азарта. Что может быть скучнее интриги без искры, без художественного артистизма?

— Пожалуй, вы правы, Эжен, — задумчиво произнес герцог, — в последнее время я как-то заскучал. Хочется оригинальных идей, свежих людей в окружении. Но, увы, оригинальность — это дар, а не товар, иначе ее можно было бы купить за любые деньги.

— Между тем, разнообразить жизнь, внести в нее интригу и остроту ощущений не так уж и сложно. Для этого надо лишь воспользоваться правилами разумного азарта.

— Что же это за правила такие? Никогда о них не слышал, — герцог казался озадаченным.

— Я называю это теорией разумного азарта. В чем она заключается? В том, что можно и нужно пускаться в различные приключения, сулящие азарт, интригу или наслаждение: это же все часть нашей жизни. Но все это должно быть далеко от неразумной безудержности, которая может в итоге свести на нет все послевкусие от удовольствия и вызвать скуку.

Помните из Лагранжа, «Посвящение Нарциссу»?

«Сидишь ты над ручьем, надменен, хладен,

Лаская взор свой отражением в воде…

Чрезмерно чтящий совершенство — жаден,

Не видит больше красоты ни в чем, нигде. "

Герцог с воодушевлением продолжил декламировать:

«Себя нещадно, глупо обокравший,

В сетях у скуки-пресыщенья дщери,

Очнись, Нарцисс, глаза открыть не страшно:

Все дело в том, какою мерой мерить.»

Герцогу явно понравилось, что они с Эженом на одной волне, он старался не прерывать речь собеседника, ощущая, что она несет в себе дуновение свежих идей. Эжен вошел в раж и продолжал излагать свои мысли с энтузиазмом миссионера.

Глаза его горели, он начал артистично размахивать руками, интонации его были богаты и выразительны: сказались монастырские уроки риторики и, конечно, одаренность от природы.

— Простите великодушно, Ваше Высочество, но вот я наслышан о ваших последних похождениях в Париже. На мой взгляд, драка с горожанами или даже гвардейцами из-за простолюдинки — это скука смертная.

— Не соглашусь, Эжен! — запротестовал герцог. — Вы же сами говорите о необходимости риска.

— Если бы этим занимался я или любой другой дворянин, то, может быть, мы ощутили бы некое подобие азарта: мы наваляем или нам наваляют, а что будет, если кого-то покалечим или, того хуже, убьем? Но если вы — брат короля, то вы заранее знаете, что вам все сойдет с рук. И где же во всем этом изысканный риск, эстетический шарм соблазна, тонкая игра, — словом, весь сладкий яд Версаля? Ничего этого нет, кроме чисто физиологического всплеска, который довольно быстро проходит. Вот во что вы любите играть, Ваше Высочество?