— Знаешь, сестрица, я до сих пор вдохновлен идеей министра Кольбера о выведении собственной французской породы, — задумался Эжен. — Дело, конечно, непростое. Нужно будет купить для развода «мекленбуржцев» и «датчан».

Арлетт расхохоталась. У нее от счастья кружилась голова: свой дом, любимый брат, сад и конюшня… и относительная свобода от вездесущих придворных.

— Вот, Эжен, теперь у нас есть спасительная гавань, где можно укрыться от версальского лицемерия. И все благодаря щедрому предложению графа де Сен-Дени. Кстати, дорогой братец, когда ты приступаешь к исполнению своего щекотливого задания?

— Уже скоро, — усмехнулся Эжен. — Баронесса де Шато-Рено хочет представить во дворе некий спектакль, в котором отвела мне почетную роль священника, — Эжен картинно возвел очи к потолку. — Это случится примерно через неделю. Я договорился с графом, что повезу малышку Этель на премьеру сего театрального действа. Это будет наш первый совместный выезд в Версаль.

— Барышня, конечно, будет думать, что ты влюблен в нее по самые уши? — усмехнулась Арлетт, скривив прелестные губки.

— Представь себе — нет, не будет так думать! — Эжен улыбнулся, снова вспомнив испуганные оленьи глаза графинечки…. Ну и, конечно, голую ножку и грудь, мелькнувшую в разрезе шелкового халата. И почувствовал нарастающее возбуждение. — Она явно подслушивала под дверью наш разговор с ее мужем. Так что у нее нет никаких иллюзий относительно моих чувств.

— Ну, что же, тем интереснее будет игра, — усмехнулась Арлетт. — Но, Эжен, я прошу тебя только об одном, не води в наше убежище ни эту графиню, ни других своих дам. Пусть это святилище будет только для нас с тобой. Договорились?

— Договорились!

— Так в чем же состоит сюжет пьесы этого господина… как бишь его…? — я небрежно бросил на столик пьесу, которую настойчиво пыталась вручить мне баронесса де Шато-Рено.

— Месье Люпена. Что же, виконт, вы так и не удосужились прочитать ее? — Эвелин пыталась выглядеть язвительной, но густо розовеющие щеки выдавали вспыхнувший в ней телесный жар.

— Ни к чему тратить время на чтение, чтобы узнать из него то, что и так понятно, — лениво произнес я, словно поясняя прописную истину школьнице, пропустившей урок.

— И что же вам понятно, если вы даже не открыли первой страницы, виконт? — в голосе Эвелин появились стальные нотки. Она начинала беситься, и мне это нравилось.

— Поскольку в пьесе три персонажа — один мужчина и две женщины — , это означает, что в ней пойдет речь о любовном треугольнике, — я усмехнулся, видя, как тень разочарования стерла насмешливое выражение с ее лица. «Баронесса решила поиграть в игру, в которой мало что смыслит, или же имела дело только со слабыми противниками», — отметил я между делом.

— Так и есть, виконт. Сейчас попробую сократить ставший непосильным для вас путь к постижению сюжета пьесы, — баронесса слегка помедлила, как бы решая, какие полки выставить в разгорающейся битве, и выставила вперед те, что вооружены пиками сарказма.

«Провальная тактика, — подумал я, — но, возможно, какое-то время это будет интересно».

— Не берите на себя столь тяжкий труд, Эвелин. Если хотите, я сам могу рассказать содержание этой пьесы, даже не заглянув в нее.

Баронесса усмехнулась:

— Не ставлю под сомнение ваши способности и таланты, виконт, но слышали бы вас наши авторы, денно и нощно изводящие тонны перьев, чтобы описать то, что вы можете пересказать, даже не читая!

Я громко рассмеялся, распугивая вспорхнувших голубей за окном.

— Наши авторы (и не наши тоже) из века в век описывают набор одних и тех же банальностей. Поэтому совершенно не трудно догадаться, что месье Люпен пошел по тому же пути и описал, как две влюбленные женщины борются за душу молодого священника. Непорочная дева и растлительница.

Эвелин удивленно вскинула брови:

— Растлительница?! Месье Люпен описывает ее, скорее, как роковую даму, перед которой не может устоять священник, — в голосе баронессы явно слышалось негодование.

— Роковую даму? — я подошел почти вплотную к баронессе, заставив ее нервничать и покрываться пунцовыми пятнами. — Я нисколько не сомневаюсь, что именно эту роль вы оставили для себя, дорогая Эвелин. О, как красиво, как возвышенно, в какой-то степени восходяще к античной традиции — р-о-к-о-в-а-я дама! Так и кажется, что где-то за занавесом притаился греческий хор, готовый оглушить публику музыкальной поступью фатума.

Меня забавляло наблюдать, как баронесса пыталась сохранить присутствие духа, несмотря на участившийся пульс. Ее грудь начала высоко вздыматься, словно ее обладательнице не хватало воздуха.

— Любой растлитель или растлительница — я учтиво улыбнулся, — охотится прежде всего за душой своей жертвы, а не телом. Разве ваша «роковая дама» не могла б с легкостью соблазнить какого-то нибудь светского Аполлона, искушенного в амурных делах? Зачем ей неопытный молодой парень, да еще и давший обет безбрачия? А причин тут три. И если вы меня попросите, я вам назову их, баронесса, — я нахально ухмыльнулся, нисколько не сомневаясь в том, что просьба последует.

— Ну, просветите меня, виконт, прошу вас, — баронесса все еще пыталась держаться независимо, из последних сил выдавливая из себя остатки яда.

— Извольте. Причин, как я уже сказал, ровно три.

— Причина 1 — тщеславие. Выражается в стремлении назначить себя проводником для неискушенной души в мир соблазна. И хотя быть первым еще не значит быть лучшим, большинство предпочитает не углубляться в подобные нюансы, считая, что своим «мудрым наставничеством» вносят вклад в формирование юной души. А напрасно! Если китайский гончар, создав драгоценную вазу, сотворил шедевр, то превративший ее в ночной горшок есть никто иной как разрушитель, отнюдь не творец. Разрушитель, кидающий яд в чистую душу и бросающий вызов Творцу!

— Виконт, вы уже и заговорили как священник, — баронесса все еще пыталась наскрести крохи исчезающего сарказма.

— А я им почти что стал в свое время. Но, увы… — почти прошептал на ухо своей визави.

Баронесса глубоко дышала, слегка обмахиваясь кружевным платком. На ее лбу выступили капельки испарины. «Здесь довольно душно сегодня», — смешно соврала она: Версаль славится своими сквозняками.

Я продолжал, слегка отстранившись от баронессы, но не отступив ни на шаг:

— Причина № 2 — конкуренция. Проистекает от тщеславия, но все же она достойна того, чтобы выделить ее отдельно. Чем труднее добиться желанного для многих любовного «приза», тем сильнее повод у выигравшей в амурной гонке дамы поднять над своими бастионами флаг победы. На зависть всем «заклятым подругам»! А на ее победных стягах написан девиз, который единственно волнует ее по-настоящему: «Я лучше всех вас!»

— А третья причина? — слабым голосом произнесла Эвелин, которая была почти близка к обмороку.

Я хищно улыбнулся, зная, как обычно влияет на дам мое прикосновение. «Пора наносить контрольный удар!». Я сжал руками талию баронессы, туго обтянутую шелком и уже слегка влажную, и привлек ее к себе.

— А причина № 3 — это просто похоть.

Я впечатал свои губы в полуоткрытый рот баронессы, не давая ей опомниться. Она обмякла и запрокинула голову, слегка застонав. Если бы рядом была постель, то я не сомневался бы в исходе этой встречи. Но амурную идиллию прервали шаги за дверью. Мы баронессой отпрянули друг от друга.

В комнату вошла Арлетт. Она поздоровалась, окинула нас с баронессой проницательным взглядом и ухмыльнулась, слегка приподняв правую бровь.

Баронесса ей не нравилась. Моя дорогая сестра как всякая умница и красавица не терпит соперничества. Хотя, на мой взгляд, равных Арлетт в нашей среде нет.

Я поцеловал сестре руку:

— Дорогая Арлетт, в предстоящей пьесе тебе предстоит сыграть роль чистой девы, влюбленной в священника и не позволяющей роковой даме, — я лукаво стрельнул глазами в сторону баронессы, — сбить его с пути истинного.