«Да и не только герцога… ", — подумал Людовик. — «У этого малого от природы есть дар привлекать к себе людей, становясь душой компании. Если вокруг этого человека будут собираться придворные и развлекаться, как укажет ему фантазия, то, пожалуй, он окажется весьма полезен. Пусть становится магнитом Версаля, который притягивает к себе дворян, призывая их к играм и наслаждениям. Тогда им некогда будет думать о фронде».

Для Людовика, в детстве пережившего восстание оппозиционного дворянства, тревожное ожидание новой фронды всегда было травмирующим обстоятельством. Поэтому для цели приручить дворянство были хороши все средства.

«Итак, пусть в Версале будет человек-скандал», — решил король.

Возраст и старческие болезни графа де Сен-Дени не позволяли ему по-прежнему участвовать в жизни своего домохозяйства. Он уединялся в своем кабинете, редко спускаясь даже в столовую, и все чаще требовал приносить ему еду прямо туда. И, конечно, посещения спальни жены полностью прекратились, что не могло не радовать молодую супругу.

Этель, несмотря на молодость и хрупкость, взяла на себя труд следить за всем происходящим в доме. Будучи женщиной рассудительной и практичной, она неплохо справлялась. К тому же за эти годы она некоторой степени сдружилась со своей компаньонкой, пожилой Полин де Кур, которая привязалась к Этель и всячески ей помогала. У них сложились отношения, какие бывают между независимой замужней племянницей и доброй тетушкой из провинции, которая приехала погостить на пару дней. Полин де Кур уже не казалась молодой женщине похожей на шпионящего за ней полусонного совенка. Она разглядела в пожилой женщине и добрые лучики морщин вокруг больших круглых глаз, и приятную, несуетную манеру вести себя, что очень импонировало Этель.

Этель и мадам де Кур часто обедали или пили чай вдвоем в столовой, испытывая облегчение от того, что граф в очередной раз решил принять трапезу у себя в кабинете. В такие минуты день казался более солнечным, чем был на самом деле, и даже серебряные ложки веселее звенели в тонких фарфоровых чашках. В столовой царила уютная атмосфера теплого разговора под неторопливое чаепитие с засахаренными лимонными дольками.

Мадам де Кур пила чай очень манерно, ложечкой, как лекарство, еще не до конца избавившись от предрассудков по отношению к этому напитку, но со смущением, не отказывая себе в приятном ощущении. В этом было так же мало ханжества, как в поведении синицы, пробующей в клюве на вкус каплю утренней росы.

Этель любила эти минуты, наверное, потому что именно так, по ее мнению, и проводила бы свое время в родительском доме, будь жива ее мать. Полин де Кур своим присутствием создавала для нее иллюзию домашнего тепла.

В тот день, часов в пять пополудни, Этель и ее пожилая компаньонка, как обычно, спустились в столовую на традиционное чаепитие вдвоем. Этель отдала необходимые распоряжения служанке, и пока они с мадам де Кур ждали, когда стол будет сервирован и подан чай, между женщинами завязалась беседа.

— Мадам де Сен-Дени, не слышали ли вы последние слухи из Версаля? — округлив глаза спросила мадам де Кур, явно рассчитывая на скорую роль рассказчицы.

— Из Версаля? — рассеянно переспросила Этель. — Нет, не слышала. Я не бывала в Версале и никого там не знаю. Откуда же мне знать слухи оттуда?

— О, мадам, Версаль всегда дает столько поводов для слухов и сплетен, что о них судачит не только знать, но даже последняя прачка из нищего района, — округлив и без того круглые глаза, с явным осуждением, но с примесью острого любопытства, выпалила мадам де Кур.

— Ну, и какие вести занимают умы наших прекрасных господ? — с легкой иронией спросила Этель, которая предпочла бы занять себя чтением Расина или де Лафайет, чем выслушивать сплетни о жизни неизвестных ей людей. «Хотя, — задумалась она, — литературные герои мне также неизвестны. Наверное, подлинные истории ничуть не хуже».

И спросила вслух:

— Так, о чем же говорит весь Версаль?

Янтарный напиток разлит по чашкам, над которыми дымится легкий пар, пирожные и сахарные дольки разложены по блюдцам. А воодушевленная Полин де Кур с удовольствием ощутила себя в центре внимания.

— Моя дальняя кузина, графиня Одетт де Лавиньи, прислала мне письмо. Она часто выезжает в Версаль вместе с мужем, порой даже живет там подолгу. Поэтому в курсе всех новостей. Мы с ней дружны с самого детства, и она всегда любила описывать мне в письмах, что происходит в ее жизни, какие слухи и сплетни ходят в обществе, где она вращается. То, что она описала в последнем письме, — мадам де Кур закатила к потолку глаза, — это уму непостижимо! Если позволите, мадам де Сен-Дени, я прочту вам?

— Сделайте одолжение, — учтиво улыбнулась Этель, внутренне приготовившись к нудному старческому повествованию.

Полин де Кур, отпив из ложечки горячего чая, сморщилась, но ее лицо тут же приняло торжественное выражение. И она начала читать:

— «Любезная кузина Полин! Мое самочувствие могло бы быть лучше, если бы мой супруг, граф…. " — далее Полин что-то неразборчиво забормотала. — Ну, это неинтересно, пропустим. Ах вот! — «Весь Версаль, словно охватила эпидемия помешательства из-за одного человека, который сумел стать другом Монсеньора и начал наводить новые порядки. С кем ни заведешь разговор, он обязательно свернет в эту сторону: «А вы слышали о том, что сотворил виконт?» Причем, говорят об этом с восторженным придыханием. Да, человек этот, который стал притчей во языцех, — виконт Эжен Рене Арман де Ирсон.»

— Его зовут Эжен? Красивое имя, кажется, греческого происхождения и означает «благородный», — Этель слушала с интересом, держа в руке чашечку с чаем.

— Может, имя и благородное, но поступки этого молодого человека… — мадам де Кур вздохнула, и в том, как она покачала головой, явственно читалось осуждение.

— Вот что пишет кузина об этом виконте: «Он молод и весьма хорош собой. Если бы пришлось играть спектакль из античных сюжетов, то лучшего актера на роль Аполлона и придумать сложно: он строен, белокур, взгляд его светлых глаз разит наших дам не хуже стрел даже без помышления об охоте. А если таковые помышления родятся в его красивой голове, то спасения для жертвы Бог еще не измыслил! Меня Господь миловал по возрасту, но не уверена за себя, случись встретиться с мужчиной, подобным виконту де Ирсону, лет 30–40 назад! Неискушенные девицы и молодые дамы падают в обморок при одном взгляде на него! Не могу и припомнить такого!»

— Неужели настолько красив этот Аполлон де Ирсон? — с улыбкой спросила Этель, ощущая смутное шевеление в глубине души. — Не преувеличивает ли ваша кузина?

— Кузина де Лавиньи никогда не преувеличивает, поэтому можно верить тому, что она пишет, моя дорогая. Продолжу.

«Виконт вообще щедро одарен природой — и физически, и умственно. Он основал для придворных дам литературный салон, в котором они, но в основном, он сам, упражняются в остроумии, сочиняя стихи, а чаще — эпиграммы. Надо признать, эпиграммы виконта умны, но зачастую весьма желчны. Достается от него даже самому Монсеньору, его другу:

«У любезной Генриетты

Не супруг — одно проклятье:

Носит шляпы и штиблеты,

У жены ворует платья.»

Этель чуть не выронила чашку на скатерть от смеха. «Однако этот виконт весьма смел! Или безрассуден?»- мелькнуло у нее в голове.

— И что же? После такой ехидной эпиграммы виконт не впал в немилость у герцога? — спросила Этель, наконец, просмеявшись под строгим взглядом мадам де Кур. — Конечно, нет, он во всем потворствует этому виконту. А насчет ехидства… Послушайте дальше, мадам, что пишет кузина.

«Виконт — не только мастер словесных баталий. Он за короткое время успел стать отчаянным дуэлянтом. Совсем недавно он дрался с бароном де Боном, который посчитал себя оскорбленным выходкой виконта, и был им ранен. А выходка была такова. Баронесса Катрин де Бон, надо сказать, проявляла повышенный интерес к виконту де Ирсону, если не сказать больше. Пожалуй, скажу: она просто преследовала его со своей симпатией несмотря на то, что старше его лет на пятнадцать. Виконт не отвечал ей взаимностью. Баронесса принялась было насмешничать, написав эпиграмму на виконта. Де Ирсон же пообещал дать ей ответ. И дал!