Для общения с нами бенедиктинец во время обета пользовался целой системой знаков, но посторонние их не знали. Поэтому приходилось помогать брату Мартину сбивать цену у торговцев. Надо сказать, что у меня это хорошо получалось: я всегда был очень хозяйственным и практичным.

Этьен, шустрый и пронырливый, всегда успевал перекинуться парой фраз с какой-нибудь деревенской красоткой, пока я, как дурак, держал за поводья мула с поклажей, куда брат Мартин перекладывал снедь.

Этьен же был так ловок, что успевал не только флиртовать, но и добывал иногда что-то запрещенное: деньги у него водились, ведь его папаша был каким-то важным чиновником в Тулузе.

Однажды Этьен отозвал меня в укромный уголок и показал потрепанную бумажную колоду, которую он достал откуда-то из стены, вынув оттуда кирпич.

— Смотри, Эжен, что я тайком купил на рынке, пока вы с братом Мартином торговались с мясником! — заговорщицки подмигнул шалопай. Это были игральные карты, да не обычные, а с картинками, на которых с обратной стороны изображены нагие женщины в соблазнительных позах.

— Да ты что, с ума сошел?! — возмутился я, пряча острый интерес. — Убери с глаз долой, пока брат Мартин не застукал! Будешь неделю сидеть в келье! Да, пожалуй, и мне достанется.

— Не застукает, у меня тайник есть, — хохотнул Этьен. — Видишь, какие красотки? Знаешь, что мужчины с ними делают? Вот вырвусь из школы, тоже найду себе такую и… — Слушай, Этьен, хватит богомерзкие картинки разглядывать, — показно возмутился я. — Спрячь и мне не показывай больше! А самому хотелось рассматривать эти картинки, но только наедине, сгорая от стыда и пробуждающейся похоти.

Да, набожность не была мне чужда. Я даже пошел помолиться за пропащую душу друга и за свою, которая испачкалась, как я считал, участвуя в его «разврате».

Ночью же я долго не мог уснуть, вспоминая всех этих женщин с их изгибами и сокрытыми от меня прелестями, которые так нагло явили себя, вызвав волнения в разуме и члене.

Не до конца осознавая, что делаю, я положил руку на свой пылающий орган и…. «осквернился». Так что наутро у меня был повод особенно пламенно молить Господа о прощении слабости моей и для воспоминаний о таком остро-приятном грехе, от которых я не мог да и не хотел отделаться.

Когда наступило мое пятнадцатилетие, к нам в аббатство приехала одна из попечительниц-аристократок, баронесса Катрин де Бон, недавно овдовевшая и получившая после мужа богатое наследство. Баронессе было на вид лет тридцать. Миниатюрная, но с пышной грудью, с румянцем на белокожем миловидном лице, густыми светло-каштановыми волосами с медным отливом, она произвела на меня сильное впечатление. Не помню, была ли она красива, но ради ее улыбки хотелось сделать все что угодно.

Надо ли говорить, что я моментально влюбился без памяти. Баронесса сидела в первом ряду среди гостей, собравшихся на концерт нашего монастырского хора, и я чувствовал на себе ее заинтересованный взгляд. Это пробуждало во мне почти священный трепет, и я старался петь еще лучше, хотелось, чтобы она отметила меня.

Она и отметила. Баронесса договорилась с настоятелем, чтобы меня отпускали петь для ее гостей. Она даже сама приезжала за мной в экипаже. Катрин жеманно подавала мне руку, чтобы я помог ей сесть, и в этот момент мое тело откликалось всем своим естеством. Пока мы ехали до Тулузы, сидя напротив друг друга, она смотрела в окно, а я тайком упивался восторгом, разглядывая ее прелестную фигурку, затянутую в шелка, и вдыхая дурманящий аромат ее жасминовых духов. Мне хотелось сесть рядом с ней, так близко, чтобы касаться ее соблазнительных бедер, ощущать жар ее тела. От этих мыслей на лбу выступал пот, и я тайком вытирал его рукавом, стараясь, чтобы баронесса не заметила.

Иногда Катрин отрывала взгляд от пейзажей за окном и окидывала меня взглядом, который будоражил кровь. Я краснел и бледнел. Однажды она нагнулась ко мне, невольно обнажая белоснежную грудь в глубоком декольте и спросила: «С тобой все хорошо?» Я только кивнул и судорожно сглотнул, не в силах отвести взгляд от двух манящих полушарий в вырезе ее платья.

Я не только пел для ее гостей и носил за ней крошечный ридикюль, как заправский паж. Иногда я читал ей вслух книги и сквозь ресницы видел, как она разглядывает меня с легкой улыбкой на соблазнительных губах. В такие минуты мне казалось, что мое чувство взаимно.

Я решил, что нравлюсь баронессе, а сам уже просто пылал от желания обладать этой богиней. И чувства до того затмили мне разум, что я до сих пор стыжусь вспоминать, каким дураком я был тогда. Я, пятнадцатилетний хорист из монастырской школы, предложил баронессе… выйти за меня замуж!

— Катрин, я безумно люблю вас! Будьте моей женой! — пылко произнес я, опустившись на одно колено перед любимой женщиной. Я вел себя, как помешанный или пьяный, которые не видят перед собой препятствий.

В ответ я услышал заливистый смех баронессы, который бил по сердцу, словно кувалда. Она смеялась долго и чуть ли не до слез, сощурив свои красивые карие глаза. Я поднялся и стоял перед ней, пристыженный и злой.

— Малыш, ты, наверное, сошел с ума, — продолжала смеяться женщина, — если решил, что между мною, баронессой, и тобой может что-то быть. Ты прекрасно поешь, хорошо читаешь вслух и умеешь носить за мной ридикюль. Из тебя получился замечательный и красивый паж, которого не стыдно показать гостям. Но это все, на что ты годишься. С тебя и этой милости довольно.

Вся кровь бросилась мне в голову. Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Смотрел на хохочущую Катрин, и она уже не казалась мне прекрасной. Я заметил и неровные, желтоватые зубы, и оспинки около висков, и первые морщинки между бровями. Единственное, чего мне хотелось — это оглохнуть и не слышать этот смех, провалиться сквозь землю. А еще лучше — кого-нибудь убить: ее, себя или кого угодно.

В аббатство я ехал в карете один, понимая, что больше видеть баронессу не хочу. Да и вообще не хочу никого ни видеть, ни слышать. Душа моя почернела, как пепелище, и была пуста, как разоренное гнездо.

Идя по Ослиному мосту, я посмотрел вниз. В том году с гор в Орбье прибыло много воды, и река стала непривычно полноводной. Я смотрел на темную воду и думал, а не утопиться ли мне, чтобы избавиться от чувства стыда, от которого жгло душу и щеки.

Но бросаться вниз я не стал. То ли добрый ангел-хранитель, то ли остатки разума, которым я все же щедро был наделен природой, заставили меня отказаться от этой мысли: все же сказалось католическое воспитание.

Спустился вниз к реке, ополоснул горящее лицо холодной водой и немного остыл. Посмотрел на свое отражение в воде. Должен признаться, что никогда особенно не интересовался тем, как выгляжу, а пылкие восторги рыночных торговок меня смущали. Сейчас же я увидел себя словно в первый раз. Может это нескромно, но скажу: Господь не поскупился, сотворив меня. Отражение в воде показало мне сероглазого парня с длинными волнистыми волосами цвета спелой пшеницы и с очень красивыми чертами лица.

Так я и просидел несколько минут, словно мифический Нарцисс над ручьем, изучая свое отражение. Жгучая обида постепенно уступала место острому злому чувству, которому я не мог дать определение, но от него мне становилось легче.

— Ничего, я буду мстить…

Жизнь в нашем доме шла своим чередом. Неудачный опыт первой любви остался в прошлом, но порой нет-нет да и всплывали воспоминания, отчего вся кровь бросалась мне в голову и щеки нестерпимо жгло стыдом. «Нет, никогда, слышишь, Этель, никогда не поддавайся на безумные эмоциональные порывы, чтобы потом не краснеть всю жизнь,» — говорила я сама себе, убаюкивая душу, как встревоженную птицу.

Да и пылкость души не находила применения, хотя мне было уже восемнадцать. Я все свободное время проводила дома, а если и выходила куда-то, то в сопровождении кого-то из домочадцев. Чаще всего это была Жюстин.