— Эжен, — баронесса схватила меня за руку, — Я же знаю, что вы испытываете ко мне подлинную страсть! Я ее чувствую даже на расстоянии. Вот сейчас, когда я шла еще в самом начале аллеи, я ощущала, как вы меня хотите! Прекратите, наконец, своей наносной грубостью скрывать свои истинные чувства!

— «Истинные чувства»? Вы на самом деле хотите их знать? — я разозлился. — Извольте! Только боюсь, вам не понравится то, что вы услышите.

Баронесса выжидательно смотрела на меня, кусая губы. Вероятно, ей казалось, что так она выглядит романтической героиней из дамской пьесы.

— В самом начале нашего знакомства вы заинтересовали меня. Мне показалось, что вы гордая и неприступная женщина, за которой будет интересно поохотиться. Но, увы, неприступная крепость оказалась картонной декорацией и быстро пала, поднимая клубы пыли. А за ней не нашлось более ничего, что могло бы разжечь во мне искру настоящего чувства.

— Но в прошлый раз вы же сами затащили меня в этот шатер! — вскричала раздосадованная баронесса.

— Да, сам. В тот момент мне подошла бы любая, а вы, я был уверен, не откажете. Я просто хотел вызвать ревность у другой женщины. Вот и вся причина моей «пылкости».

— Виконт, вы подлец! — Эвелин подняла руку с веером, намереваясь ударить меня. Я перехватил ее, но в этот момент откуда-то сбоку послышался резкий треск кустов.

Я оглянулся. На дорожку вывалился какой-то всклоченный высокий мужчина, вращая выпученными глазами. Баронесса вскрикнула от испуга и прижала ладонь к щеке.

Это был барон де Шато-Рено собственной персоной. Тяжело дыша, он смерил меня гневным взглядом и сквозь зубы произнес:

— Я вызываю вас на дуэль. Ждите известий от моего секунданта.

Дуэль была назначена на девять утра следующего дня. Эжен проснулся в семь часов, чтобы спокойно умыться, одеться и неспешно совершить утреннюю прогулку по парку. Предстоящая дуэль его не сильно волновала, скорее, вызывала некоторую досаду, ибо, по его мнению, серьезной причины для конфликта с бароном не было. Ведь виконт не называл его вслух рогоносцем, а то, что он и без помощи Эжена уже который год почти задевает рогами люстры, знает практически весь Версаль. Впрочем, как правило, мужья и жены зачастую узнают об изменах своей второй половины самыми последними. Вероятно, с бароном де Шато-Рено произошел именно этот случай.

Барон со своим секундантом уже поджидал его в назначенном месте. Высокий, сутуловатый мужчина средних лет, с угрюмым лицом и непропорционально длинными руками нервно мерял шагами поляну и остановился, только увидев виконта в сопровождении слуги. Барон настороженно вглядывался в красивое безмятежное лицо соперника и раздражался еще больше. «Мерзавец и наверняка бретер», — подумал барон о своем более молодом сопернике.

Эжен тоже успел рассмотреть своего противника и оценить его потенциальную опасность: «Нервничает — это хорошо, значит, может пропустить удар, — думал молодой человек. — А вот чересчур длиннорукий — это плохо, может достать меня издали. Значит, надо навязывать ему ближний бой».

Эжен скинул с плеч легкий плащ на руки своему слуге Полю и встал напротив барона. Тот тоже показал свою готовность. Соперники сошлись. Эжен смело бросился вперед, желая ошеломить противника и не дать ему возможности выставить оружие вперед на длинной вытянутой руке.

Действительно, де Шато-Рено не ожидал такой стремительности от виконта, и их шпаги со звоном скрестились в опасной близости от барона. Пытаясь высвободить свою шпагу от перекрещивания, барон слегка отклонился назад вместе с рукой. Пока он совершал этот маневр, виконт, напротив, ринулся вперед, молниеносно рассек барону левый рукав камзола и отскочил в сторону.

Барон наморщился, бросил короткий взгляд из-под нависших бровей на тут же намокший от крови разорванный рукав и затем хмуро уставился на Эжена. И вдруг с громким криком стремительно кинулся на виконта, пытаясь использовать преимущество в длине руки и нанести тому удар с более безопасной для себя дистанции. Эжен, видя нежелательное развитие ситуации, сделал резкий прыжок в сторону, словно тореадор, заставляя барона, как быка, тратить время на разворот корпуса, чтобы снова пойти на противника. Но Эжен успел занять позицию более удобную для себя, чтобы снова сойтись с бароном в ближнем бою.

Дуэлянты снова скрестили шпаги. Звенела сталь, клинки с металлическим скрежетом скользили, не уступая первенства друг другу. Барон и виконт, тяжело сопя, обменивались дикими взглядами налитых кровью глаз. Наконец, ощущая бесполезность продолжения этого затянувшегося маневра, с выкриками и с силой оттолкнули руки друг друга, отступив назад.

Они начали идти по кругу, напряженно следя за движениями друг друга. Затем бросились навстречу, и Эжен успел чуть раньше прорваться в защитное поле барона. Тот успел неловко выставить оружие, Эжен с большой силой опустил шпагу на клинок противника. Но тут случилось неожиданное: шпага барона, скользя, повернулась так, что в ее начищенной гарде блеснуло отражение солнца и ослепило Эжена. Тот на секунду потерял контроль над своим оружием, чем тут же воспользовался барон и вонзил шпагу в живот молодого соперника.

Эжен, крепко держа шпагу в руке, согнулся пополам, второй рукой зажимая окровавленный камзол на животе и рухнул на поляну. Поль, истошно закричав, бросился к своему хозяину. Упав на колени, он положил под голову виконта плащ и, плача, приговаривал: «Господи, господин, откройте глаза! Не умирайте!»

Эжен с трудом приоткрыл мутнеющие глаза и увидел, как барон со своим секундантом спешно ретировались. Едва разлепив спекшиеся губы, он прошептал: «Как больно… Домой…»

Когда Эжен пришел в себя, он обнаружил себя лежащим в своей постели в Сен-Жермене. Взгляд был мутным, окружающие предметы расплывались. Жгучая, режущая боль в районе живота не давала сосредоточиться, приковывая все внимание к ране. Руки и ноги едва могли пошевелиться. Видимо, пока его довезли до дома, он потерял немало крови и ослабел.

— Пить… — услышал он свой осипший голос.

— Эжен, миленький, тебе пока нельзя пить, — нежный женский голос произнес с сочувствием. — Давай я смочу тебе губы мокрым платком.

Эжен закрыл глаза, зажмурился и снова открыл их. Около его постели сидела бледная Этель с заплаканным лицом.

— Это ты… — он слабо приподнял руку, словно пытаясь дотянуться до девушки.

— Лежи, любимый, не двигайся, тебе нельзя…. — Этель осторожно провела по его губам мокрой тканью. Он жадно облизнулся. — Эжен, братец, как же ты нас напугал…, - около кровати появилась Арлетт. — Я сейчас разговаривала с доктором, он объяснил, как нужно за тобой ухаживать. Мы с Этель будем дежурить около тебя все время.

— А как, Этель, ты тут…? — Эжен медленно перевел взгляд с сестры на возлюбленную.

— Я ждала тебя, как мы с тобой договорились, — Этель поглаживала ладонью руку Эжена, лежащую на постели. — Не знаю, помнишь ли ты, но мы с тобой собирались пойти в оперу. И не дождалась. Сердце болело и ныло от нехорошего предчувствия. Передала записку с посыльным сюда, в Сен-Жермен.

— А я ответила Этель, — продолжила Арлетт, — что с тобой случилась беда, что ты тяжело ранен на дуэли…

— Ну, и я, получив письмо от Арлетт, тут же приехала сюда… И не уйду, пока ты не поправишься.

Эжен слабо улыбнулся уголками губ и закрыл глаза, забывшись сном.

Этель осталась в доме виконта, чтобы помогать его сестре ухаживать за ним. Арлетт не возражала. Она уже привыкла всегда быть прикрытой крепким, надежным плечом брата, поэтому сейчас, когда он оказался в смертельной опасности, она чувствовала леденящее дыхание одиночества. Присутствие человека, который любит Эжена и искренне беспокоится о нем, казалось Арлетт жизненно необходимым.

Эжен изредка приходил в себя, и тогда обе женщины словно оживали, на их щеках вспыхивал румянец, глаза светились. Но затем у него снова поднимался жар, и он вновь впадал в забытье. Девушкам оставалось только молиться о нем. Сегодня опять приходил доктор. Осмотрев больного, он задумчиво протер пенсне и, вздохнув, сказал, что ночью может начаться кризис, который означает либо путь к выздоровлению, либо смерть. О последнем девушкам не хотелось даже думать. Не может быть, чтобы эта безжалостная старуха с косой пришла именно за ним, в цвете лет, полному сил и жажды жизни!