Я не находила себе места от известий про семью де Ирсон. Мне не давала покоя мысль, что, написав то злосчастное письмо, я, конечно, спасла Эжена от тюрьмы, а то и от плахи, но обидела его так жестоко, что он сам переменился в худшую сторону.

Я отдавала себе отчет в том, что он, должно быть, ненавидит меня и клеймит как лживую предательницу. Я сотни раз представляла себя на его месте и понимала, что он имеет право на подобные чувства ко мне. Но, Боже, как обидно, как жжет сердце от того, что благой, казалось бы, поступок навредил любимому мужчине и толкнул его на разрушительный путь.

Признаюсь, конечно, мне было горько думать, что Эжен после моего отъезда утешится в объятиях другой женщины. Но я принимала это как непреложность после того, что случилось. В самом деле, почему он должен хранить верность мне, которая, как он считает, обманула и предала его? Однако я даже подумать не могла, что его обида перерастет в такой цинизм и ненависть ко всему женскому полу! Корил бы уж тогда меня одну, за что же он так с другими? Думаю, что если он и получает удовольствие от того, что ломает жизнь несчастным влюбленным в него дамам, то оно скоротечно, и не служит бальзамом его раненному сердцу.

Да, Версаль пропитан ядом, но тяжело думать, что отравленный кубок Эжену я подала своими руками… Что было делать? Могла ли я поступить как-то иначе? Может быть, следовало дать знать Эжену, что письмо-фальшивка, что на самом деле я просто хочу, что бы он избежал тюрьмы? А смог бы он со своим вспыльчивым характером удержаться от того, чтобы высказать герцогу, насколько его шантаж отвратителен? Боюсь, что нет. Тогда он мог бы совершить непоправимую ошибку, испортив отношения с Монсеньором, и тюрьмы было бы не избежать!

Еще мне не дают покоя мысли об Арлетт. Она стала фавориткой герцога? Если уж это произошло, значит, она питает к Филиппу Орлеанскому некоторую симпатию. Что же помешало ей стать фавориткой раньше и попросить герцога милости для горячо любимого брата? Тогда не пришлось бы и мне писать то оскорбительное письмо! Но она сблизилась с герцогом уже после моего отъезда в Англию. Создается впечатление, что внезапная благосклонность, которой она избегала годами, — это ни что иное как расплата за что-то…

Я прокручивала эти дикие мысли в голове множество раз, пока не пришла к выводу, что я мешала им обоим- и герцогу, и Арлетт… Чтобы разорвать нашу связь с Эженом и освободить его от нее, меня и заставили написать то письмо, без которого можно было прекрасно обойтись, если бы все дело было только в спасении Эжена от тюрьмы!

Это неприятное открытие настолько подорвало мое самообладание, что я несколько дней заливалась слезами, чувствуя себя маленькой обиженной девчонкой, которую аббатисса Клотильда посадила в карцер за «неправильные» вопросы. Но такова моя природа: если я вижу острые углы там, на что говорят «круглое», я не могу промолчать и не задать вопросы. Но тогда, в кабинете у Монсеньора, на меня словно напал морок, я не посмела ни о чем спросить. И только сейчас, когда сложила всю картину целиком, мне стало еще горше, чем в тот день, когда я написала письмо.

Я билась, как зверь в капкане, не зная, что делать. Любой выход сулил еще большие неприятности. Развестись с мужем не получится, а если вдруг ему взбредет в голову такая идея, он не отдаст мне ребенка. Сбежать, когда ребенок родится, к отцу во Францию? Одна, с ребенком на руках, без средств? Даже если я волшебным образом оказалась бы в Париже, мой честолюбивый отец мог бы и выгнать меня от позора, да еще отнял бы ребенка. И что меня ожидало бы: участь проститутки Люсиль Вернье, сгинувшей в борделе или содержанки Клодетты Дюпен? Или меня выловили бы в Сене, как ее сестру? Рассказ Жюстин о судьбе знакомых девушек из ее деревни накрепко врезался мне в память.

И даже если бы я бросилась в ноги Эжену, разве он меня простил бы? А если простил бы, не закрутилось бы адово колесо испытаний для него вновь? Нет, если уж дело сделано, значит, нужно судить о том, какие преимущества оно принесло. Поразмыслив, я поняла — только одно: он не в тюрьме.

Наверное, это меня должно было успокоить, но сердце жгло от горя так, что терпеть не было никаких сил. От размышлений над спутанными нитями судьбы я высохла и похудела, только огромный живот торчал, говоря о том, что я в положении. Врач же всех успокоил, заявив, что у меня такая конституция, когда вынашивая ребенка, будущая мать худеет от волнений. Об этом же рассуждали мои новые приятельницы миссис Мортимер и миссис Гловер. Особенно усердно успокаивала меня Дороти Мортимер, пухленькая, румяная дама лет сорока, очень приятная и доброжелательная.

— Милочка, со мной все четыре беременности было то же самое: я превращалась в тростинку. Зато взгляните на меня сейчас, кто поверит? — ворковала она, быстро шевеля спицами.

Я и не верила. Смотрела безучастно, как под ее полными пальцами стремительно растут строчки очередной кофточки, еле сдерживала слезы и думала о смерти.

Я даже пыталась выспросить у Грейс Гловер, суховатой, немного угрюмой женщины, не растут ли в ее саду ядовитые растения. Она просто расцвела от моего интереса к ее саду, и я полчаса слушала ее пламенный рассказ о гиацинтах, фиалках и пионах. И все ждала, когда она заведет разговор о тех растениях, которыми можно отравиться.

Но тут вдруг внутри меня шевельнулась маленькая жизнь. Мой малыш толкнулся, словно строптиво топнул маленькой ножкой, негодуя от моих мыслей, что я хочу убить себя…. И его?! Эта мысль пронзила меня и отозвалась болью в висках. Этель, одумайся, приди в себя! Ты ждешь ЕГО ребенка! Как можно его убить? Его, родную частицу любимого мужчины!

У меня защипало в глазах. Несколько капель упали на вязанье. Мы сидели с Грейс и Дороти, как три норны, плетущие нити судеб. Только вот со своей судьбой я никак не могла разобраться. «Успокойся, — сказала я себе. — никто не знает, куда ведет нить судьбы. Думай сейчас о малыше, ЕГО малыше. Дальше будет видно.»

И я застучала спицами быстрее.

Прошло уже много месяцев с тех пор, как мы с герцогом сотворили самую большую глупость, на которую были способны, когда заставили Этель написать злополучное письмо. Но если быть честной хотя бы с самой собой, то все началось именно в тот момент, когда я предложила брату идею с отравлением графа де Сен-Дени. И, рассказав обо всем Монсеньору, я фактически подписала смертный приговор всем нам троим: себе, Эжену и Этель. После чего пришлось изворачиваться, чтобы герцог надавил на Этель.

И к чему все это привело? Мне пришлось стать фавориткой человека, к которому я отношусь с симпатией, но только как к другу, как мужчина он мне совершенно не интересен, и эта связь меня тяготит. А Эжен сильно переменился, стал озлобленным на весь белый свет, творя циничные вещи, которые добром не кончатся.

— Эжен, я хочу поговорить с тобой, — начала я разговор, нервно теребя край кружевного рукава. — Тебе нужно остановиться.

— О чем ты, сестренка, я не понимаю, — Эжен лениво поднялся с постели, протирая глаза.

— Твои амурные похождения переходят все границы, — я начала нервничать, зная, как брат будет недоволен тем, что я вмешиваюсь в его личную жизнь.

— Малышка, стоит ли совать нос в дела, которые тебя не касаются? — Эжен грозно свернул глазами, они словно налились сталью. — Я же не лезу в твои отношения с Филиппом. Хотя, если честно, не понимаю, как ты решилась вдруг на это после стольких лет равнодушия.

— Эжен, в свете уже сплетничают, что ты разбил не одну семью! — я понимала, что бьюсь о каменную стену, но не могла отступить.

— И что? Это вопрос выбора. Никто не заставлял этих дур заявлять своим мужьям о своей «вечной и безумной» любви ко мне, — слова Эжена сочились ядом, мне даже показалось, что я чувствую их обволакивающий и смертельный аромат. — Какая «любовь»?! Обыкновенная похоть неразборчивых самок, готовых променять семейное благополучие на иллюзию чувств!