Как же Эжен попал в тюрьму? Если бы ему задали этот вопрос он бы ответил без обиняков: «По собственной дурости!» Из-за предательства Этель, подстроенного сестрой и другом-герцогом, он был зол и взрывался, как порох, по малейшему поводу. Более того, он искал его, этот повод, чтобы обнажить шпагу. На его счету была уже дюжина дуэлей, правда, без смертельного исхода. Что-то останавливало его в его злости, может быть, подсознательное понимание того, что соперник не виноват, и удерживало Эжена на краю.

И все же он сорвался. Он написал обидную и хлесткую эпиграмму на баронессу де Шато-Рено, которая распускала в салоне непотребные слухи о нем. И ее муж вызвал Эжена на дуэль вместо того, чтоб укоротить чересчур длинный язык своей жены. Эжен, конечно же, не забыл предыдущую дуэль с бароном, и спущенный с цепи зверь мести жаждал крови. В этот раз они сражались при пасмурной погоде, и барона не мог спасти солнечный блик на гарде, как в прошлый раз. Эжен, наконец, нашел жертву, к которой не испытывал ни малейшей симпатии и без сожаления, даже с восторженным чувством удовлетворения вонзил свою шпагу в сердце вспыльчивого рогоносца.

Проблема была лишь в том, что в последние годы Людовик начал не на шутку преследовать дуэлянтов, а барон как на грех не то, чтобы вывал Эжена на дуэль, а набросился на него в довольно людном месте Версальского парка, на глазах у двух дюжин праздных зевак. Рассуждать в таких условиях о королевских запретах было не с руки. Зато рука знала свое дело!

Среди зевак нашелся, как водится, доносчик, и вскоре Эжен предстал перед судом. Герцог старался каким-то образом помочь ему избежать наказания, но слишком уж много свидетелей набралось, среди которых оказались и те, кто был рад свести счеты с «версальским распутником». Но герцогу удалось добиться для Эжена, по крайней мере, небольшого срока, лично засвидетельствовав, что барон де Шато-Рено «давно испытывал неприязнь к виконту де Ирсону и старался всячески оскорбить его».

Суд принял во внимание свидетельство Монсеньора, поэтому Эжен получил щадящее наказание — всего два года заключения в замке Иф. И, конечно, герцог же оплачивал большую просторную камеру с камином и видом на море, чтобы Эжен мог согреваться в холодный сезон и слушать визгливых чаек летом, глядя на море до рези в глазах.

Провожая взглядом парусники и торговые корабли, плывущие мимо острова, Эжен пытался представить, какие товары они везут и куда. Вскоре он стал узнавать их издали. С самого утра на море начиналось движение. Сначала с побережья высыпали маленькие утлые рыбацкие суденышки, на которых рыболовы добывали нехитрый улов для местных рынков. Затем из порта выходили одна за другой фелюки с товаром, сверкая треугольными мачтами на солнце. За ними- галеры. Им навстречу двигались в сторону порта на разгрузку трехмачтовые галеоны — суда посерьезнее. Эжену приглянулся тот, который носил гордое название «Святая Тереза». Судя по расцветке мачты, он принадлежал кому-то из марсельских купцов.

Эжен представлял себя на борту этого судна, воочию ощущал вкус соленой морской воды на губах и слышал, как скрипит мачта, и бьется ветер в натянутые паруса. «Вот бы сесть на такой корабль да уплыть далеко-далеко. Куда-нибудь к берегам Африки, например, в Алжир или Тунис…» — мечтал наш сиделец. Постепенно эти мысли стали вытеснять из его памяти воспоминания о Париже, Версале и даже Сен-Жермене…

А, действительно, что его держало бы в поместье? Сестра живет в монастыре, говорят, уже в помощницы аббатисы выбилась. Эжена это ничуть не удивило, с ее-то характером вряд ли это составило труда. Женой после отъезда Этель в Англию Эжен не обзавелся, конюшня опустела, как и сам особняк. Только верный Поль живет там да присматривает за хозяйским добром. Изредка он присылал Эжену записочки с отчетом и вестями о своей жизни (он исправно вел какое-никакое, но хозяйство поместья, которое давало небольшую прибыль). Женился и испросил позволения привести жену жить в господский дом. Эжен разрешил: ему не жалко, пусть хоть кто-то будет там счастлив. У пары уже и ребенок родился.

Эжен никогда не думал, что когда-нибудь будет завидовать своему слуге…

«Удивительно, — размышлял Эжен, стоя у окна и вдыхая легкий бриз с моря, — я приобрел этот дом, чтобы быть счастливым там, мечтал о жизни с Этель и ребенком, а в результате счастливым там стал мой слуга… Это его жена хлопочет по хозяйству в особняке, а не моя, это его сын, а не мой, бегает босиком по залам и считает этот особняк родным…»

Сын… А ведь его сын живет со своей матерью в Лондоне. Тоже, наверное, бегает по саду босиком, говорит по-аглицки, а ходит за ним какой-нибудь смуглый бородач-сикх в тюрбане. «И сын знать ничего не знает обо мне», — грустно констатировал Эжен.

Выйдя из тюрьмы, Эжен написал прощальное письмо Полю, в котором сообщил, что пока не планирует возвращаться в Сен-Жермен, а наймется простым матросом на торговое судно «Святая Тереза». «Буду возить ямайский ром и сахар из дальних стран во Францию, — писал он Полю. — Когда вернусь и вернусь ли вообще — не знаю. Вышли мне денег, чтобы хватило на первое время».

Капитан Жак Фонтю, добродушный курносый бородач с неожиданно яркими голубыми глазами на прожаренном солнцем круглом лице, удивился желанию явно высокородного господина наняться простым матросом. Но будучи человеком, не сующим нос в чужие дела, не стал задавать лишних вопросов, чему также поспособствовала и некоторая сумма серебром. «Может, полукровка какой от аристократа, обрюхатившего дочку рыбака, — поразмыслил он, попыхивая трубкой и разглядывая нового матроса, лихо драившего палубу. — А то откуда бы при благородной внешности да такая тяга к простому труду? Точно, мамаша-простушка нагуляла». И удовлетворенно хмыкнув от своей догадки, устремил взгляд вперед, в даль залива, который покидала «Святая Тереза». А только что нанятый матрос Эжен Ирсон (безо всяких званий и титулов) тоже смотрел в море, только не вперед, а назад, провожая глазами последний кусочек Франции — замок Иф.

— Мама, мама, — дергая меня за рукав, шептал удивленный Рене. — На папиных похоронах мне сказали, что эти тетеньки — мои сестры. Но они же старые!

— Тише, сынок, невежливо так говорить, — приструнила я сына, украдкой бросая взгляд на дочерей своего покойного супруга, чинно сидящих на диване в гостиной.

Мои «падчерицы», такие же сухощавые, как их отец, и похожие на него, как две капли воды, явились в дом графа сразу же после похорон. Пришли не для того, чтобы разделить боль утраты со мной, его вдовой, а обсудить вопросы наследства. Понимая, что мирного разговора не получится, я отправила сынишку наверх, в спальню.

Адвокат мужа, мэтр Кассель, огласил завещание. Как оказалось, мой муж, принимая во внимание, что его дочери уже давно благополучно пристроены замужем и за все те годы, что я жила в этом доме, посетили отца с визитом раз или два, составил завещание так, что рассчитывать им было не на что. Он позаботился о том, чтобы мы с Рене ни в чем не нуждались. За нами остается особняк в Марэ, все мои многочисленные драгоценности, а также приличная денежная рента.

Дочери его пребывали в бешенстве. Они потрясали перед моим носом каким-то пожелтевшим письмом и обещали вывести меня «на чистую воду как лгунью и прелюбодейку», которой ничего не положено после смерти мужа.

Адвокат хранил полную невозмутимость.

— Мадам де Сен-Дени, вы можете не обсуждать ни с кем детали завещания, потому что являетесь единственной наследницей, — по лицу адвоката было заметно, что визг великовозрастных дам его раздражал. Но мэтр Кассель умел вести себя профессионально.

А мне хотелось выслушать этих женщин и узнать, что за компромат на меня они держали в своих руках.

— Вы не имеете никакого права на долю вашего сына, потому что он не может наследовать за графом де Сен-Дени! Он обычный бастард, а не сын нашего отца, — кричали дамы, перебивая друг друга. — Вот, здесь ясно говорится, что отцом вашего сына является вовсе не наш отец, а виконт де Ирсон, версальский повеса и бабник! Какое ему наследство еще?!