С тех пор, как она впервые переступила порог нашего дома, экономка довольно быстро освоилась и даже родила отцу одного за другим двух крепких малышей.

Я обожала своих братьев Анри и Шарля, да и к Жюстин у меня были самые теплые чувства. Не могу сказать, что она заменила мне мать (разница в возрасте между нами была не так уж и велика), но мы с ней подружились и любили посплетничать у камина, особенно когда отец изредка выезжал в Прованс проверить, как идут дела.

— Жюстин, скажи, а тебя не задевает, что мой папа не предлагает тебе руку и сердце?

— Да что ты такое говоришь, Этель, детка, — смеялась Жюстин, — Для провинциальной девчонки, попавшей в Париж, у меня не жизнь, а сказка! Знаешь, сколько таких провинциалок, как я, погибло в столице….

— Погибло?! — у меня глаза расширились от ужаса. Я представила, как на неведомую мне провинциальную девушку нападает страшный грабитель с ножом, убивает ее и оставляет окровавленный труп где-нибудь на берегу Сены под мостом.

— Погибают — не обязательно умирают, хотя и такое случается, — пояснила, вздохнув моя старшая подруга. — Из моей деревни три девушки в Париже обрели незавидную участь. Люсиль Вернье оказалась в борделе, забеременела и умерла в тяжелых родах.

А сестренки Шарлотта и Клодетта Дюпен попали в содержанки к какому-то хлыщу из благородных. Он ими позабавился, а как пришла пора жениться на богатенькой, выгнал их прочь без единого сантима.

Говорили, что Шарлотту нашли в Сене, а Клодетта ошивается по кабакам и предлагает себя за выпивку и тарелку супа. Так что мне несказанно повезло, моя дорогая!

Я слушала эти страшные рассказы из совершенно другой жизни, которую я не знала да и знать не хотела, не представляя, как я сама повела бы себя на месте несчастных девчонок. Продавать себя за деньги?! При одной мысли об этом меня передергивало от брезгливости.

И, как ни ужасно, я считала, что Шарлотта нашла единственно-правильный выход. Могла ли я знать, что было судьбой уготовано мне самой?…

Однажды теплым июньским вечером отец позвал меняв свой кабинет и, радостно встряхнув все еще густой, но изрядно поседевшей шевелюрой, сообщил, что его деловой партнер, влиятельный граф Франсуа Анри де Сен-Дени, попросил у него моей руки!

Я была потрясена. Я видела графа пару раз и на вид не дала бы ему меньше шестидесяти. Как?! Вот этот знатный вдовец с пергаментной кожей, при встрече пронзавший меня колючим взглядом темных глаз, должен стать моим мужем?!

Одна мысль о том, что в брачную ночь он снимет с моей головы венок из флердоранжа своими костлявыми холодными руками с рыжими старческими веснушками, вызывала у меня отвращение.

Я стояла перед отцом на коленях, умоляя не губить мою юность браком со стариком, но отец был непреклонен. Ведь для виноторговца стать тестем аристократа — это такая удача! Не беда, что отец побогаче него, зато тот настоящий граф! Титул!

Поплакав с неделю под непрестанные увещевания отца и жалостливые вздохи Жюстин, я дала согласие стать графиней де Сен-Дени. Выбора у меня не было.

Итак, я все-таки стала женой графа, как и пророчила моя покойная матушка. Но не прекрасного, а старого и не вполне здорового.

Мужа своего я не любила. Он был далеко не молод, хотя во время брачной ночи сумел осуществить свою священную обязанность — лишить меня невинности. Видимо, он женился на мне уже на излете своих мужских возможностей, потому что дальнейшие его усилия повторить этот подвиг в постели уже не имели успеха. Он каждый раз уходил мрачный, оставляя меня в постели измятой, с распухшими от плача глазами и губами, изнывающей от боли, стыда и жалости к самой себе.

Так что в части супружеских обязанностей графу пришлось ограничиваться лишь заботой и воспитанием своей юной жены. Впрочем, старый граф меня всячески баловал: в его замке я пользовалась относительной свободой.

Граф ни в чем мне отказывал, хотя я редко о чем просила. Ему нравилось наряжать меня, поэтому мои платья шил самый знаменитый парижский портной Жан Барайон. Мужу доставляло удовольствие во время прогулки по Марэ водить нарядную молодую жену по модным магазинам и ювелирным домам. Поэтому каждый раз мы возвращались то с новой шляпкой, то с очередным колечком, серьгами или ожерельем.

Со стороны порой мы могли выглядеть как отец и дочь, вполне довольные совместным существованием. Но это впечатление было обманчивым.

Мой муж, несомненно, переживал по причине отсутствия законного наследника, которого ввиду известных обстоятельств у него быть уже не могло. Не раз и не два краем уха я слышала его сетования по этому поводу, которыми он делился с нашим управляющим Жаком Дюлери.

К тому же старик был невероятно ревнив и постоянно следил за мной, хотя я никогда не давала ему повода для подобных подозрений. Хотя надо признать, что я была наделена природой чрезвычайно чувственной и пылкой.

Я проводила время за чтением романов и проживала жизнь героев, как будто свою. Любовные сцены чрезвычайно волновали меня и будили богатое воображение. В своих грезах я представляла себя на месте романтической героини, а в роли ее возлюбленного выступал некий обобщенный размытый образ, в котором иногда проступали черты светловолосого молодого незнакомца, который вперился в меня горящим животным взглядом через стекла витрины магазина, когда я примеряла шляпку. Что-то в нем показалось мне очень притягательным, но со временем этот образ почти выветрился из памяти.

Так я и встречала каждую новую весну в томлении духа и молодой неопытной плоти. Капель, падавшая с крыши под первыми жаркими лучами, не радовала и напоминала, скорее, звук гвоздей, вбиваемых в гроб, в котором прочно обосновалась моя надежда на женское счастье.

Я бросил монастырь и направился домой. Добирался на перекладных, не без содрогания представляя реакцию матери и отца на подобное своеволие, но делать уже было нечего. Родительский дом — это единственное место на Земле, где меня примут любого, даже если поначалу и отругают.

Все эти годы, что я провел в монастыре, меня навещала моя матушка, поэтому я все же надеялся на ее заступничество. А отец уже не посмеет на меня, почти взрослого, кричать, как прежде.

Уже недалеко от своего имения встретил нашего старого слугу Жан-Пьера. Он сильно сдал за годы моего отсутствия и, кажется, был рад меня увидеть. Но он огорошил меня рассказом о переменах, которые произошли в моей семье за последние месяцы.

Как оказалось, в нашей местности бушевала некая зараза, которая унесла жизни многих людей, в том числе и моих родителей.

Я стоял, как вкопанный, сраженный этой вестью. Затем встрепенулся:

— А Арлетт?!

— Вашу сестру еще до этой заразы увезла в воспитанницы какая-то ваша богатая родственница, слава Богу, — Жан-Пьер перекрестился дрожащей рукой.

— Кто именно? — мне стало страшно, что я никогда не увижу сестру.

— Господин Эжен, этого я не знаю, простите, — Жан-Пьер печально смотрел на меня, видимо, жалея, — об этом знали только ваши почившие родители…

Первое время я жил в сторожке, потому что наш дом окуривали серой, чтобы не осталось и следа от заразы.

Стояло жаркое лето, поэтому иногда я перебирался ночевать из душной сторожки на сеновал, где было прохладнее. Лежал на сене, пахнувшем ромашками, смотрел в звездное небо и слушал тихое пофыркивание лошадей в стойле.

Нужно было браться за ум и продолжать дело покойного отца- выращивать лошадей на продажу.

«Все вышло так, как ты хотел, отец», — думал я ухаживая за своими питомцами. Конечно, коневодством я занимался не один, у меня были помощники из слуг, оставшихся в живых после эпидемии. Но мне и самому нравилось возиться с лошадьми, нравился запах конюшни, запах смеси лошадиного пота и навоза, аромат заготовленного для них сена.

Многим утонченным натурам это покажется неприятным и грубым, но я ощущал это как запах жизни, далекий от салонной изысканности баронессы де Бон, а потому — настоящий.