— Может быть, ты и прав, — продолжала я. — В отношении взрослых женщин. А как же Нинон де Рэвер?! Ей было всего 18 лет!

— Почему было? — Эжен взъерошил свои длинные локоны и зевнул.

— Да потому что на днях она повесилась! — выкрикнула я. Сама не знаю, откуда взялась эта злость. Может быть, я поставила себя на место этой бедной девочки.

Эжен вмиг пробудился. С его лица исчез румянец, его руки безвольно повисли вдоль тела.

— Как повесилась? — упавшим голосом спросил он.

— Как вешаются все висельники, на веревке, — огрызнулась я. — Ты бросил малышку, а она не выдержала, испугалась, что родители дознаются. Ты понимаешь, что ставишь себя под серьезный удар таким поведением?

Эжен молчал, что-то обдумывая. Ах, как мне хотелось бы, чтобы он, наконец, понял, что переходит границы дозволенного.

— Но она сама, понимаешь Арлетт, сама пошла на это… — попытался оправдаться Эжен. Но по его голосу я поняла, что он потрясен и уже не чувствует себя правым, как несколько минут назад.

— Ты старше, взрослее, мог бы и поставить девочку на место, — устало произнесла я. — Что тебе, мало взрослых теток?

— Ох, Арлетт, я думаю, что эти вещи тебя все-таки мало касаются! — безапелляционно заявил Эжен.

И тут меня словно прорвало. Вся горечь, накопленная за годы молчания, вдруг полилась из меня, словно горячий источник, бьющий из земной коры.

— Меня не касаются?! Ошибаешься, дорогой! Еще как касаются! — закричала я, и слезы непроизвольно хлынули из моих глаз. — Я кручусь, как волчок, чтобы ты не попал в тюрьму или на плаху. Я, аристократка, бегала за тобой по злачным кабакам, чтобы увезти домой, иначе ты мог сотворить там по пьяни что угодно! Я понимала, что отношения с замужней Этель далеко зашли и могут погубить тебя. Поэтому чтобы разорвать твою связь с ней, я уговорила герцога надавить на Этель. И он заставил ее написать то злополучное письмо, угрожая, что в ином случае посадит тебя в замок Иф. А мне пришлось стать его фавориткой, не испытывая к нему любви.

Эжен стоял молча, опустив глаза. Только играл желваками на скулах, сдерживая гнев.

— Зачем ты все это сделала, сестра?

— Да потому что люблю тебя! Люблю не как брата! С первой минуты, когда ты появился в доме графини Жантильанж! — выкрикнула я и сама испугалась своих слов. Но было поздно, сказанное не воротишь.

Эжен стоял, словно громом пораженный, сжав кулаки. Я не знала, что от него ожидать. А сама была готова к чему угодно: наговорит обидных слов, даже ударит или выгонит из дома, — настолько мрачно и угрожающе он выглядел.

Мы стояли молча минуту или две, но для меня время тянулось бесконечно. Наконец, Эжен немного расслабился и присел на кровать.

— Что же ты молчала, сестренка? — он выглядел растерянным, и его можно понять. — Ведь я ничего не замечал, даже в голове не возникало таких мыслей. Ты должно быть меня сильно ревновала, а мне казалось, что это как детстве, когда ты не хотела ни на шаг отпускать меня от себя… Я даже порой думал про себя: «Моя сестренка еще не выросла»… А оно вон как… Если бы ты рассказала все раньше, мы бы с тобой поговорили, и ты постепенно отпустила бы эту проблему. Вышла бы замуж за достойного человека, нарожала детишек…

— Нет! — резко оборвала я брата, чего себе никогда не позволяла ранее. — Я никогда никого не смогу полюбить. Ведь я уже пыталась: чем плох Филипп? Десятки дворянок были бы счастливы оказаться на моем месте, но мне оно не нужно. У меня есть идеал мужчины, и это ты.

— Но, сестренка, ты же понимаешь, что это невозможно! — Эжен смотрел на меня с такой любовью и сочувствием, что я едва снова не разрыдалась. Но взяла себя в руки:

— Понимаю. И еще я понимаю, что больше не могу жить с тобой под одной крышей. Когда-то мне казалось, что свой дом, сад, ты рядом, — это прекрасная мечта, которая сможет умиротворить меня. Но нет, ничего не получилось. Я как худое дерево, если судить по моим плодам. Все, что я делаю из благих побуждений для тебя, потом оборачивается злом. Поэтому сочту благоразумным уйти из этого дома.

— Куда?! — Эжен в потрясении сделал движение мне навстречу. Я остановила его рукой.

— В монастырь кармелиток в Нанте. И прошу, чтобы ты не писал мне и тем более не искал со мной встреч. Я уже списалась с местной аббатиссой, и она ждет меня на аудиенцию.

— Арлетт, малышка, как же так?! — Эжен выглядел поникшим, на его лице залегли мрачные тени.

— Все решено, Эжен. Мой идеал мужчины среди людей оказался невозможен. Возможно, я обрету его в Иисусе.

Месяц шел за месяцем почти незаметно. Казалось, еще недавно был апрель, а уже и лето на исходе. Приближалось время родов — самого важного события в моей жизни. Тетушка Сова, моя милая Полин, не отходила от меня ни на шаг.

— Этель, детка, не иди так быстро! Не дай Боже споткнешься и упадешь!

— Дорогая моя, не стой долго у открытого окна: с лондонскими сквозняками шутки плохи.

— Этель, скушай яблочко или ягодки, это так полезно для малыша.

Я не тяготилась ее опекой: ведь я со своих детских лет не ощущала нежной материнской заботы. Как оказалось, мне, взрослой женщине, такая забота была крайне важна. Поэтому я воспринимала тревоги Полин де Кур с большой теплотой, и аккуратно несла свой большой живот, выверяя каждый шаг, отходила безропотно от окна, опустошала тарелку с ягодами, чтобы моя тетушка Сова не расстраивалась.

Доктор предполагал, что роды должны начаться примерно 31 августа, в мой день рождения. Но то ли он ошибся, то ли я была слишком подвижна, то ли мой малыш так спешил появиться на свет, все произошло на неделю раньше.

Роды начались неожиданно, во время наших вечерних посиделок с вязанием с миссис Гловер и миссис Мортимер. Я охая, отложила спицы в сторону и схватилась за поясницу. Женщины бросились ко мне. Я успела сказать только: «Скорее, нашего доктора!» Дороти осталась поддерживать меня, а Грейс побежала за посыльным.

Доктор жил в квартале от нас и быстро пришел на вызов. Рожала я довольно легко, учитывая, что плод был крупный, хотя, конечно, физическая боль неизбежна даже при самых идеальных родах. Я тужилась изо всех сил, держа Дороти за руку до синяков. И через час мои муки закончились под звонкий плач младенца.

— У вас сын, дорогая миссис де Сен-Дени! Прелестный мальчик! — услышала я радостный голос доктора. — Удивительно, что вы так быстро и легко разрешились от бремени, малыш довольно крупный.

«Потому что его отец высокий и статный» — подумала я, а вслух сказала, — «Покажите мне его, прошу вас!»

Ребенка уже обтерли и поднесли к моей груди. Он смешно вертел тоненькой шейкой и разевал рот в звонком плаче, как грачонок весной. По моим щекам сами собой потекли слезы. Я трогала его прозрачные пальчики, провела рукой по бархатной коже маленького личика… «Чудо мое, мой сын! И Эжена…» Даже в его чуть сморщенном от потуг личике угадывались черты де Ирсона. «Синие глаза, скорее всего, превратятся со временем в серые, как у Эжена… А ямочки, это чудесные ямочки в точности, как у его папы»… От этих мыслей я расплакалась: горькое счастье у меня получилось. И все же радость от появления родного комочка взяла верх! «Я родила самого красивого мальчика на свете!» — распирало меня от гордости и восторга.

И началась новая история моей жизни — как мамы. Я оказалась просто безумной матерью, которой всюду мерещились какие-то неприятности для ребенка. И когда я сказала тетушке Сове: «Полин, прошу вас, закройте окно, ребенку дует!», я поняла, что превращусь со временем в некое ее подобие и рассмеялась: «Так нельзя, он все-таки мальчик. Нельзя с ним все время сюсюкаться. Ну, хорошо, года два все-таки можно, он еще будет маленьким. А потом надо растить из него мужчину».

Муж, к моему удивлению, не проявлял особого восторга по поводу появления ребенка. Возможно, потому что у него уже рождались дети, и это для него не ново. Но больше всего меня тревожило то, что граф мог прохладно относиться к малышу, зная, что он — не его кровь. Он даже позволил мне самой выбрать ему имя.