Эжен устало прикрыл глаза, которые заломило от нестерпимой тоски так, что хотелось волком завыть. Почему, ну почему все происходит так нелепо?! Почему рвутся нити, которые, казалось, будут самими прочными и останутся такими навсегда?

Он слегка хлопнул по плечу оцепеневшего в раздумьях Филиппа и медленно побрел в направлении своей кареты.

Поль, завидя приближающегося хозяина, облегченно выдохнул и взялся за вожжи.

Шли годы. Моему сыну Рене, радости всей моей жизни, только что исполнилось уже пять лет. Мой муж, как и обещал, все это время не особенно докучал нам своим обществом и в вопросах воспитания полностью полагался на меня. Однако мне были даны четкие инструкции, которые я должна была выполнять беспрекословно.

«Рене — мой наследник, сын графа, — наставлял меня супруг, — поэтому он должен получить надлежащее воспитание и образование. Я предпочитаю, чтобы он воспитывался как английский джентльмен, потому что рассчитываю, что он укоренится в Англии. Поэтому он должен прекрасно знать культуру и традиции этой страны, а также вести принятый здесь образ жизни».

Он нанял для Рене гувернера и лучших педагогов, которые пытались моего озорного и шустрого мальчишку вышколить так, чтобы он ничем не отличался от сыновей лордов. Я не возражала (да и как я могла бы!), потому что хорошее образование и достойные манеры — это бесценный вклад в прекрасное будущее моего ребенка. Но в моей душе все сопротивлялось при мысли, что мы останемся здесь навсегда. Англия прекрасна, но моя тоска по Франции с каждым годом росла все сильнее.

Я пела сыну на ночь французские колыбельные, рассказывала ему о лавандовых полях Прованса, о доме его деда под Тулузой. Мой сынок в совершенстве владел английским, к тому же еще и самостоятельно изъявил желание изучать итальянский, но всегда с большим удовольствием говорил на родном языке. Каждый раз просил меня еще и еще рассказать о том, как я в детстве жила в монастыре, о своем умершем французском деде и о своих дядях Анри и Шарле, которых я и сама не видела уже много лет.

Жюстин писала мне, что парижский дом их был продан за долги, и она с ребятами перебралась в старое имение под Тулузой. Нельзя сказать, чтобы они жили богато, как прежде, но хватало на размеренную сельскую жизнь. Вместе с сыновьями-подростками она возделывала небольшой виноградник, из которого делали вино для продажи на ярмарках.

— Мама, а на ярмарках дети катаются на каруселях? — спрашивал меня Рене, который мало что видел, кроме учебы и строгого гувернера.

— Да, сынок, катаются. А еще они едят бублики и конфеты, — вспоминала я свои счастливые детские годы, проведенные в провинции.

— А на лошадках катаются? — в глазах моего ребенка горел неподдельный интерес.

Он очень сильно полюбил лошадей. Настолько сильно, что граф решил: пора его приучать к верховой езде. Мой мальчик, мое белокурое чудо, буквально расцветал, когда видел этих красивых животных. Когда я в первый раз увидела его в седле, в элегантном детском костюме и жокейской шапочке, грациозно сидящего в седле, слезы брызнули у меня из глаз. Наставник крепко держал за коня за поводья, а мой мальчуган, улыбаясь во весь рот, радостно кричал: «Мама, смотри, как я умею! Я молодец?»

С тех пор, как только Рене научился ходить, с каждым годом я обнаруживала все больше его сходства с Эженом. Те же светлые, чуть волнистые на концах локоны, те же светло-серые глаза, те же милые ямочки на щечках. Да и характер у него напоминал отцовский, такой же озорной, любознательный и веселый мальчик, только менее вспыльчивый: все-таки строгое английское воспитание давало свои плоды. Если он был чем-то недоволен, то просто сощуривал глаза и сжимал пухлые губы в жесткую полоску.

Его очевидное сходство с настоящим отцом, конечно, не укрылось от графа. И хотя он сам был инициатором появления его на свет подобным способом, его это явно не радовало. Он относился к Рене как к необходимому атрибуту в его жизни, но мальчик никогда не видел от графа проявлений отцовской любви.

— Мама, а почему папа все время на меня сердится?

Признаюсь, прямой вопрос сына заставил меня растеряться. Ведь, по сути, он был прав, но не могла же я объяснить все ребенку начистоту.

— Сынок, папа не сердится на тебя, что ты! Просто он очень занят на работе или плохо себя чувствует, — я не смогла выдумать что-то лучше, но такое объяснение должно было успокоить малыша.

— Это потому, что он уже старенький, да? У сына тети Дороти папа не такой старый, а у Джефри Гловера — такой же молодой, как ты. Почему так?

Мой сын смотрел на меня большими чистыми глазами, я даже слегка покраснела от необходимости изворачиваться.

— René, mon cher, папы бывают разные, молодые и не очень.

— Вот бы мой папа был молодым! — мечтательно произнес Рене. — Он бы со мной на лошадках покатался, купил бы мне конфет и бубликов на ярмарке. А еще мы с ним поплыли бы по Темзе на лодке!

«Да, с твоим настоящим папой, сынок, у тебя было бы достаточно приключений!» — при этой мысли я улыбнулась, и воспоминания об Эжене вновь опалили меня, словно мы расстались только вчера. Словно и не было этих лет, полных щемящей тоски по любви, оставленной там, в Париже, словно я лишь вчера закрыла за собой дверь особняка в Сен-Жермене…

Я не переставала любить Эжена. Может быть, даже в чем-то на чужбине начала его идеализировать, тем более все это время рядом со мной была его кровинка, так похожая на него… Не знаю, может быть.

За эти годы я потеряла многое. Меня разлучили с любовью всей моей жизни. Умер отец, которого мне даже не позволили похоронить. Несколько лет назад уехала во Францию старенькая тетушка Сова и через год тоже отправилась в мир иной. Все, что держало меня в жизни, — это мой сын и любовь к Эжену. Увижу ли я его когда-нибудь вновь?

Однажды, как обычно, я занималась растениями в небольшом саду на заднем дворе. Да, я пристрастилась к этому занятию, в основном потому, чтобы было еще о чем, кроме детской, поговорить с моими английскими приятельницами. Ко мне подошла взволнованная горничная с испуганными круглыми глазами и сообщила, что скоропостижно умер мой муж. Доктор, который осмотрел его, сказал, что причиной смерти стал апоплексический удар.

Я никогда не любила мужа, в ранней юности он доставил мне немало горя, стыда и боли, но я не могла не испытывать благодарности к этому пусть суровому и неласковому человеку, который как умел, заботился обо мне и сыне.

Я не думала, что поеду на родину при подобных обстоятельствах: с маленьким сыном на руках и гробом супруга. Рене стоял на палубе корабля, прижавшись ко мне. Это была первая потеря в его пятилетней жизни. Его губы были крепко сжаты, а глаза сухи. «Мой маленький джентльмен», — с нежностью думала я про себя и гладила его золотистые кудряшки. — «Как хорошо, что ты у меня есть». Мы стояли рядом и слушали крикливых чаек за бортом.

Наш корабль плыл, сквозь густой, почти белый туман, раскачиваясь на угрюмых серых волнах, через Ла-Манш. Ветер перемен гнал нас во Францию…

******

(от автора)

А в это время из порта Марселя отправлялось торговое судно «Святая Тереза». Через Средиземное море в Левант — за восточными товарами, на которые в последние годы стала так падка версальская знать. На палубе со шваброй в руках стоял рослый матрос, из-под берета которого виднелись светлые волосы, собранные в хвост, чтобы не мешали уборке. Он на минуту задумался, провожая глазами замок Иф, в котором ему довелось провести последних два года за убийство на дуэли барона де Шато-Рено. Матрос в последний раз проводил замок глазами и быстро принялся драить палубу.

Эжен проводил прощальным взглядом замок Иф, этот последний кусочек Франции, с иронией отметив про себя, что и он был немилосерден к нему, как и сама Франция. Он неделю тому назад вышел из заключения, в котором провел два года, наслаждаясь из окна своей камеры на втором этаже великолепным видом лазурного моря и береговой линией Марселя, которая находилась на расстоянии чуть более одного лье от крепости. От яркой картины, когда солнце заливало светом все вокруг, порой даже резало глаза. Зато зимой пейзаж был скучноват: взору было не за что зацепиться.