Мать была истой католичкой и рано приобщила меня к вере. Вечерами, кутаясь в теплую шаль, она сажала меня рядом с собой и читала вслух Библию, время от времени строго поглядывая на отца, похрапывающего в кресле после изрядной порции горячительного.

Выпить отец любил. А напившись любил говорить о своих славных предках, среди которых поминал и заживо сожженную придворную даму и чернокнижницу Беатрис де Ирсон, родством с которой чрезвычайно гордился. На что уязвленная мать, которая старалась не вспоминать лишний раз о своем происхождении, попрекала его тем, что он, такой родовитый баронет, уехал из Нормандии в Лангедок «без штанов», ибо имение досталось его старшему брату, и Николя сумел хоть как-то приподняться в жизни лишь благодаря ее родне.

И это было недалеко от истины. От маминого дедушки он принял фамильное дело — разведение лошадей и мулов. Нельзя сказать, чтобы это было очень прибыльное занятие, скорее, оно позволяло лишь набирать долги и едва сводить концы с концами. Сколько я себя помню, в нашем доме лошади всегда были главной заботой, и все, что отец выручал на их продаже, шло опять же на лошадей. Можно сказать, что они жили гораздо лучше, чем мы сами.

Но я всегда очень любил этих красивых животных, любовался их первобытной, совершенной статью. Утром, как только просыпался, я бежал на конюшню, чтобы скормить кусочек хлеба одному из своих любимчиков, вороному жеребцу Буяну. Я часто вспоминаю эти минуты: туман, тянущийся с гор, сырой пронизывающий ветер оттуда же, колючие губы Буяна, хватающие хлеб с моей руки, его шершавый влажный язык и вездесущий запах конского навоза… Тогда мне казалось, что не губы коня касались моей ладони, а птица счастья садилась на нее.

Конечно же, мне очень хотелось не только ухаживать за лошадями, но и стать настоящим наездником. Однажды я, семилетний, с трудом вскарабкался на Буяна и должно быть неловко задел его своими старыми изношенными ботинками. Конь взбрыкнул — я и полетел с него кубарем, сильно ударившись о землю. Я потом долго хромал, и мне велели строго-настрого забыть о катании на коне. «Не для того я каждый день ломаюсь на конюшне, чтобы некому было передать мое дело!», — кричал отец, дыша мне в лицо винными парами.

Отца можно было понять: в семье я был третьим ребенком из четверых детей и единственным мальчиком. Наследник дела и титула. Двух старших сестер я не помню: они были значительно старше. После меня родители на излете своих страстей родили сестренку, которая была моложе на пять лет.

Арлетт, эта маленькая копия нашей матери со своими круглыми карими глазами и медными кудряшками, постоянно ходила за мной, как хвостик, семеня на пухленьких ножках. Поэтому она часто держалась за край моей одежды. Но я будучи ребенком резвым и непоседливым, часто забывал об этом и порывался куда-то бежать. Арлетт, потеряв спасительную опору, выскользнувшую из ее маленьких ладошек, падала на попу, обиженно поджимала губенки, и слезы беззвучно катились по ее круглым щекам. Она никогда не ревела в голос, как другие малыши. Но выглядела настолько удивленно-обиженной, что хотелось побыстрее загладить свою вину.

Она всегда находилась рядом со мной, словно тень. В холодные осенние ночи я согревал ее ладошки, и она быстро засыпала, прижимаясь ко мне и обвив мою шею ручонками. Я любил сестренку и никому не позволил бы причинить ей зла. Матушка, видя нашу горячую дружбу, приговаривала: «Вот не станет нас с отцом, не бросай сестру, Эжен».

Когда к нам домой приходил местный настоятель, отец Себастьен, чтобы учить меня всевозможным наукам, которые знал сам, сестренка всегда сидела рядом и внимательно слушала, открыв рот. Хотя что она понимала в свои три года! Мне же хотелось вместо этих уроков сбежать куда-нибудь на реку — искупаться или посидеть с удочкой на берегу. Порой я так и делал.

Мать строго наказывала за эти проделки, потому что намеревалась дать мне хорошее образование. Видя, что от домашнего обучения мало проку, она отказывала семье во многом, экономила, на чем только можно, но скопила-таки достаточно денег, чтобы определить меня в монастырскую школу в аббатстве Святой Марии в Лаграсе. И было мне в ту пору восемь лет.

Когда отец увозил меня из дома, я с грустью смотрел на дорогу, на которой остались стоять мать и сестренка. Арлетт вдруг побежала за повозкой с отчаянным криком, падая, плача и шепелявя: «Эзен, Эзен, не уеззяй!». У меня закипели слезы, я закусил губу, чтобы не расплакаться. Так в памяти и осталась моя маленькая сестренка, бегущая за мной босиком по пыльной проселочной дороге. Начиналась другая жизнь вдали от дома.

После того, как похоронили маму, я на коленях умоляла отца не отправлять меня назад в монастырскую школу. Отец прикинул, что если он наймет мне учителей для уроков на дому, то расходов будет меньше. К тому же обучение на дому становилось модным у знати, а отец всячески старался ей подражать.

«На этих монашек не напастись, их там чертова прорва (прости меня, Господи!). Хорошо, детка, оставайся дома!» Я с радостным визгом бросилась отцу на шею, он только ласково улыбнулся и погладил меня по голове.

Отец был, кажется, тоже рад: ему в голову пришла странная идея — обучить меня фехтованию, раз уж Господь не дал наследника-мальчика, и обрести в моем лице постоянного партнера по играм со шпагой. Впоследствии он не раз говорил мне, что будь я мальчишкой, из меня получился бы «превосходный дуэлянт».

Но больше фехтования меня тянуло в прохладу библиотеки. Хозяйственными делами меня не обременяли, да и в доме появилась Жюстин, румяная, крепкая молодая женщина из провинции, которая после смерти матери поселилась в нашем доме на правах экономки. И, возможно, не только: судя, по пылким взглядам, которыми они с моим отцом обменивались. Отец был еще молод, ему не было и сорока. К тому же он был красив той мужской брутальностью, которая не дает женщине опомнится и берет ее в плен с первого взгляда. Но я еще не интересовалась такими подробностями из жизни взрослых.

Шли годы. Мне исполнилось шестнадцать, когда у меня сменился учитель французского языка. Однажды в мою комнату вместо пожилого, вечно трубящего в кружевной носовой платок мсье Дюшена, который, действительно, походил на старый, кряжистый дуб (le chêne — дуб), вошел Он. Отец представил его:

— Этель, ma chérie, это твой новый учитель французского, мсье Эдриен Жантиль. Он научит тебя изъясняться изысканно и утонченно, как это делают при дворе Его Величества!

Мсье Жантилю было около тридцати. Большие карие глаза на худом некрасивом лице смотрели на меня строго. А дальше непонятно, что произошло. Просто он улыбнулся, его лицо преобразилось и показалось мне самым красивым на свете, когда он сказал приятным баритоном: «Добрый день, милая мадемуазель!»

Я поздоровалась дрожащим голосом и присела в реверансе, не поднимая на него глаз. Хорошо, что отец вышел из комнаты, потому что он непременно увидел бы, что его дочь покраснела до корней волос. Впрочем, я надеялась, что мсье Жантиль этого не заметил, потому что природа наградила меня свежим румянцем и смугловатой кожей от моих корсиканских предков.

Я почему-то влюбилась в этого худощавого молодого мужчину, который был чуть ли не вдвое старше меня. Что меня в нем привлекло, я по сию пору до конца не понимаю. Может быть, действительно, искренняя улыбка, которая неожиданно освещала его лицо, поражая необъяснимым переходом из невзрачности в миловидность. Я сидела на его уроках, млея даже просто от звуков его бархатного голоса, который ласкал, словно плюш.

А однажды я уронила карандаш на пол. Мсье Жантиль быстро нагнулся, поднял и протянул его мне. Наши пальцы случайно соприкоснулись на мгновение, и мое сердце замерев, затем упало куда-то в район живота.

Ночью я металась в постели, заснуть никак не получалось. Я вспоминала этот сладкий момент и карие с искорками коньячного цвета глаза учителя. Губы непроизвольно шептали «Эдриен», и я засыпала под звуки собственного голоса с милым именем на устах.