Приближается ваш сейм, и я предполагаю, что вы весьма им заняты. Что касается меня, то близится мой отъезд из Москвы — и я заранее измучен этим; я столько проехал на почтовых за последние три месяца, что, право же, нуждаюсь в отдыхе — или в удовлетворении...
Всего доброго, господин граф, сохраняйте и далее вашу дружбу ко мне и не сомневайтесь в вечности и искренности моей».
Письмо императрицы.
«Вы невнимательно читаете мои письма. Я сообщила вам, что подвергнусь серьёзной опасности с самых разных сторон, если вы появитесь в России, и повторяю вам это.
Меня удивляет, что вы приходите в отчаяние, ведь каждый разумно мыслящий человек должен уметь действовать, сообразно с обстоятельствами.
Я не могу и не хочу объясняться по поводу многих вещей. Я сообщила вам, и повторяю это, что всю мою жизнь ваша семья и вы будете для меня объектом самой искренней дружбы, сопровождаемой благодарностью и особенным уважением. Хоть я и рассорилась с вашим королём из-за Курляндии, я приму во внимание все ваши рекомендации.
Я полагала, что Кайзерлинг исполнит их лучше, чем Ржишевский, о котором говорят, что он не очень-то вам предан, но, поскольку вы этого желаете, он также будет наделён соответствующими полномочиями.
Единственное, что способно надёжно поддержать меня, это моё поведение. Оно должно и далее оставаться таким же безукоризненным. Случиться ведь может всякое, и ваше имя и ваш приезд сюда могут привести к самым печальным последствиям.
Я неоднократно повторяла вам, и подтверждаю ещё раз — можете быть польщены: я не могу пойти на это, а не то, что этого не хочу. Тысячу раз на день приходится мне проявлять подобную твёрдость.
Остен слишком умён, я предпочла бы дурака, которого я видела бы насквозь — не говорите ему этого.
Не давайте писем Одару; датчанин мне подозрителен, к тому же тамошний двор придирается ко мне из-за выходок моего сына, на которого я имею все основания жаловаться. Разумеется, я не должна ни уступать, ни принимать участия в его делах, и всё, что он подписал, ничего не стоит, ибо в Германии младший, без своего старшего, не имеет права заключать никаких соглашений.
Монси — негодяй, с ним я рассталась.
Я не могу всё менять, со дня на день; Кайзерлинг получил назначение к вам, а Волконский нужен мне здесь.
Моя система есть и будет заключаться в том, чтобы, не теряя разума, не попасть в кабалу ни к одному двору, — пока что не попала, слава Богу, — заключить мир, превратить моё обременённое долгами государство в процветающее, насколько хватит моих сил. И это всё. Те, кто сообщают вам что-либо другое — лгут.
Бестужев сенатор, и он на своём месте в коллегии иностранных дел; с ним советуются, и он, по возможности, окружён почётом. Все покойны, прощены, выказывают свою преданность родине — только её имя и значит что-то. Гетман всё время со мной, а Панин — самый ловкий, самый рассудительный, самый усердный мой придворный. Ададуров — президент мануфактур.
Ей-Богу, тот, кто попытается подкупить моих министров, попадётся. Могу вам поклясться: пусть говорят что угодно, но они делают только то, что я им приказываю. Я всех их выслушиваю, а выводы делаю сама.
Прощайте, будьте уверены в том, что я навсегда сохраню исключительную дружбу к вам и ко всему, что с вами связано, но дайте мне время справиться с моими трудностями. Если все сложности, под тяжестью которых я, за восемнадцать лет, конечно же, должна была изнемочь, привели к тому, что я стала тем, что я есть — чего мне ещё ждать от судьбы? Но я не могу закрывать глаза на истинное положение дел, и ни в коем случае не хочу, чтобы мы погибли.
Забыла сказать вам, что Бестужев премного любит и привечает тех, кто служил мне с усердием, которого только и можно было ожидать, зная их характеры. Это действительно герои, готовые пожертвовать за родину своими жизнями, люди столь же уважаемые, сколь и достойные уважения».
Письмо де Мерси.
«Москва, 26 ноября 1762
Сударь.
Я не ответил на письмо, которое вы были так любезны написать мне 6-го октября, ибо мне не было дано поручения, в коем я мог бы отчитаться. Что касается пакета, посланного с г-ном Муратовичем, то он был доставлен в сохранности, как ваше сиятельство узнает из прилагаемого письма. Некоторые особы, чьи имена вы легко угадаете, были предупреждены о поездке этого армянина, и мне стоило немалого труда сбить с пути все разыскания, в связи с ней предпринятые. Мне это удалось, и я аплодирую себе тем более горячо, что надеюсь, сударь, дать вам этим новое доказательство моего стремления оказать вам любезность и выразить вам самые искренние чувства, с какими я имею честь, сударь, оставаться вашего сиятельства почтительнейшим и покорнейшим слугой».
Письмо императрицы.
«11 ноября 1762
Ваше № 5 получено. Чтобы с пристрастием исследовать предполагаемую измену, следовало бы иметь побольше доказательств; кроме того, совершенно невозможно, чтобы как раз тот, кого вы называете, знал мои намерения, ибо я открылась одному лишь Кайзерлингу. Он пользуется моим полным доверием и имеет мои инструкции, написанные мною собственноручно. Я прикажу, чтобы всё было сделано так, как я это задумала.
Не могу и не хочу перечислять здесь все причины, по которым вам не следует приезжать сюда; я достаточно говорила о них в предыдущих письмах, и я вовсе вам не лгу. Только лишь я одна могу управлять собой во всех перипетиях моей жизни. Не советую вам, также, предпринимать тайной поездки, ибо мои поступки тайными быть не могут.
Моё положение устойчиво до тех пор, пока я соблюдаю осторожность и тому подобное, и последний солдат, стоящий на часах, увидев меня, говорит себе: «вот дело рук моих». Тем не менее, несмотря на предпринимаемые усилия, всё ещё находится в брожении — о новых доказательствах этого вы, несомненно, уже слышали. Заверяю вас, я очень хотела бы знать, как злословят обо мне в других странах. Здесь болтают всякое разное.
Будьте уверены в том, что я поддерживаю вас и стану поддерживать впредь. Ржишевский останется с носом. Я и раньше не была довольна им, а теперь недовольна ещё пуще. Удивил меня Стрекалов, получивший приказ скрывать своё поручение от Ржишевского — по совету Кайзерлинга, описавшего мне его, как человека ненадёжного и весьма глупого, о чём свидетельствуют и его письма.
Я собираюсь написать Кайзерлингу о ваших новых рекомендациях — и умираю от страха за судьбу писем, которые вы мне посылаете.
Понятия не имею, что говорят о тех, кто окружает меня, но я достоверно знаю, что это не презренные льстецы и не трусливые или низкие души. Мне известны их патриотические чувства, их любовь к добру, осуществляемая и на практике. Они никого не обманывают и никогда не берут денег за то, что доверие, каким они пользуются, даёт им право совершить. Если, обладая этими качествами, они не имеют счастья понравиться тем, кто предпочёл бы видеть их коррумпированными — чёрт возьми, они и я, мы обойдёмся и без этого стороннего одобрения.
Я посмотрю, что можно будет сделать для Остена — я очень не прочь, чтобы он служил мне.
В случае, если вы подвергнетесь дома слишком уж яростным гонениям, вы можете объявить меня гарантом свобод вашей страны — это лежит в основе всех инструкций, полученных Кайзерлингом. Я не пропускаю ни одной депеши, направляемой отсюда к этому послу, чтобы не упомянуть о том, что он обязан всячески вас поддерживать.
Тысячи наилучших пожеланий вашим родным. Извините за краткость письма. Я тороплюсь. Я получила ваш шифр.
Бестужев почти не пользуется моим доверием, я советуюсь с ним только для проформы».
Письмо Бретейля.
«Москва, 26 декабря 1762
Вас несомненно тревожит, мой дорогой граф, судьба вашего письма от 21 ноября, поскольку вам, конечно, сообщили, что курьер, которому его доверили, был ограблен и едва не убит между Петербургом и городом, откуда я вам пишу. Я очень желал бы иметь возможность тогда же, немедленно успокоить вас и сообщить, что хотя очень многие мои письма были распечатаны грабителями и разбросаны затем по снегу в лесу, ваше письмо, к счастью, оказалось в числе тех, которые один из моих людей, посланных королевским консулом на поиски моих бумаг, подобрал совершенно нетронутым. Не сомневаюсь, что об этом сообщается и в прилагаемом письме, которое меня просили передать вам, и которое, я надеюсь, дойдёт до вас без злоключений.
